Юнона и Авось

      В ночь с тридцать первого декабря на первое января в доме графа К., известного в высших кругах Снежной, а так же в обществе Фатуи, проводился бал по случаю Нового года, а так же венчания владельца поместья с Синьорой Розалиной-Кручкой (восьмой, но, однако, одной из самых старших Предвестников). Мондштадтская улица горела, сияла и переливалась всеми цветами, которые только могли позволить себе газовые, дровяные и угольные фонари. Поместье сверкало, словно бриллиант на солнце, такой истинной красоты архитектуры и потраченных денег, пожалуй, тяжело встретить в наше не самое лёгкое время. Кареты, приехавшие к празднику, буквально толпились повсеместно, занимая всю набережную перед тяжёлым зданием. По такому случаю проезд пришлось перекрыть. Эта улица практически принадлежала всей съехавшейся знати. Теперь обычные жители: не только крестьяне, но так же и просто небольшие чиновнички, старые дамы и обедневшие дворяне – не имели права даже ступить на мостовую. Такой жест вызывал негодование, но с другой стороны, чего же ожидали «обычные смертные», ведь на праздник приехала сама государыня, что непременно придавало всему действу некой священной тайны. Лишь приближённые к Архонту люди имели право с ней свободно поговорить. С другой стороны, о чём же обычным людям говорить с императрицей? Неужели они и правда могли бы поддержать светский разговор о книгах, дорогих перстнях и фотокамерах из Фонтейна? Вот именно, что нет. Потому бедные люди обычно, глядя на такое обворожительной, сияющее и праздное действо, обычно отворачивались, стараясь не глядеть на пышную роскошь, вызывающую в них лишь зависть и горечь за то, что в своё время их прадеды и деды не успели стать тем самым привилегированным сословием, что вечно кружилось вокруг правительницы, словно вальс или мазурка на балу.       Экипаж Аякса остановился недалеко, но всё же отстранённо от всего действа, стараясь, будто бы скрыть присутствие Юного Господина. Но от кого? От Царицы, разумеется! Пожилая дама бы непременно глянула бы на чайльда своими большими, голубыми, одухотворёнными и праведными глазами, вызвав у него неподдельный страх и жалость. Тогда задуманной дерзости будет не суждено сбыться. Аякс тогда, закусив язык и отведя взгляд, пожалеет добродушную старушку, после чего его план по прилюдному упоминанию экспедиции с треском провалится. Второй раз ему будет слишком стыдно смотреть на государыню, зная, что ранее они уже встречались. Ах, что же с Тартальей делал его добродушный и справедливый нрав! Его тошнило от одной мысли о том, что он собирается прилюдно фактически опозорить госпожу! Быть может, его сошлют на север, быть может, казнят, но это всяко лучше, чем жить в Снежной Империи, остановившей своё развитие на жестоких экспериментах вместо нормальной медицины и на шпионаже за высокопоставленными личностями, вместо налаживания торговли с другими регионами, а так же укреплении с ними хороших и дипломатических отношений. Казалось, будто в один момент даже самому государству стало совершенно не интересно помогать всеобщему прогрессу, хотя, быть может, в этом есть смысл. Каэнри’Ах на собственном примере в своё время серьёзно научил страны бояться прогресса (по крайней мере большого уж точно). В любом случае, Тарталья был чем-то ужасно напуган и непременно не хотел видеть Царицу.       Стоит отметить, что, всё же, страх Аякса был не напрасным. В высших кругах зрело недовольство действующим государственным строем и властью. Дворянство (как и вся страна) пережило три голодных года, после чего поставки продуктов и алкоголя из Мондштадта сократились аж в два раза! Принц Свободы решил, что ограничение торговли и множество санкций заставят Снежную вести более лояльную внешнюю политику в отношении остальных известных стран. Увы, Царица лишь приняла данные условия, но агентов Фатуи не отозвала. В результате данных действий еды стало гораздо меньше, ведь в заснеженном регионе те же самые закатники могли расти лишь в теплицах. От этого продукты стали настолько дорогими, что в один момент на стол императрицы начали подавать перловую кашу с жёстким медвежьим мясом. Сейчас обстановка чуть улучшается, но неизгладимый отпечаток всё же остался. В высших кругах Снежной под прикрытием литературных и деловых кружков зародилось революционно-либеральное общество «Союз Спасения».       Тарталья знал, что нужно заручиться поддержкой Ли Юэ. У них сильный Архонт, который непременно помог бы не только продажей продукции, но и в случае каких-либо внутренних и внешних политических проблем мог бы предоставить военную поддержку. Почему же ещё и внешних? Всё крайне просто – Архонт Справедливости прекрасного Фонтейна недавно подписал бумаги об оккупации территорий Сумеру и Натлана, от чего северные, восточные и южные государства сильно забеспокоились о сохранности не только своего народа, но так же и по праву принадлежащие им территории. Положение было шатким, особенно для Снежной Империи. Всё от того, что фонтейновская культура сильно почиталась в высших кругах государства: люди говорили на иностранном языке, следовали фонтейновской моде и архитектуре, а так же почитали иноземный образ жизни. В общем, всякий снежный человек по неведомым причинам стремился больше отдалиться от своей родины, расшатать патриотизм как в себе, так и в других. Учителя смеялись с детьми над их богом. Народ пьян иностранными традициями, дети пьяны нигилизмом, а церкви пусты, потому что никто не хочет ходить на исповеди. Все либо бояться, либо смеются над сущностью Царицы, да и она, признаем, уже была совсем не той властной правительницей, как было пятьсот (а может даже и двести лет назад)! Лорд Педролино страшно беспокоился, что в случае войны с Фонтейном, начнётся дезертирство, а все Предвестники Фатуи, ранее присягавшие пред императрицей с клятвой верности, разбегутся на родину, забыв, кто их растил, кормил и поил. Забыв, кто их настоящий и подлинный государь       Возвращаясь к действию повествования, спешу отметить, что не только Тарталья приехал «тайно». Розалина-Кручка – та, благодаря кому и состоится этот прекрасный бал-банкет, не должна была показываться при гостях в свадебном платье, как гласили старые обычаи, иначе брак будет бедным и несчастливым, а графу К. уж точно не хотелось бы страдать из-за какой-то там приметы, поэтому договорённость была о том, что Розалина зайдёт с хода для прислуги поместья, стараясь ни с кем не пересекаться. Так же «инкогнито» объявился и фаворит Царицы – Скарамучча. Без него все банкеты становились до ужаса скучными и душными, будто организовывал их какой-нибудь старый градоначальник с совершенным отсутствием денег и раздутым эгом. Все сидели и раскуривали опиум, не замечая вокруг себя абсолютно ничего и не находя толковых тем для разговора. Мальчишка азиатской внешности всегда умел организовать дискуссию так, что даже те, кто не имел абсолютно никакого ума и дара к философским размышлениям, старались высказаться, как-нибудь обратить на себя внимание. Сказитель умел веселить публику. Его юный возраст не делал его тем, кто выбился бы из общей группы, наоборот, все взгляды всегда были устремлены на него, все речи были лишь о нём, а все взоры изучали экзотические жесты юноши, будто видели перед собой изящного тигра, который медленно и верно подходил ко всем. Он был похож на дрессировщика кобр, все были готовы плясать под его дудку, а если бы он сказал всем разом застрелиться, тот час же послышались бы залпы револьверов – настолько влияние Скарамуччи было велико.       Юный франт был одет по font fureur¹ в розовую хиличурловую шубу прямиком из Инадзумы, пошитую точно по его фигурке. Кожаные сапожки огибали его стройные, аккуратные и маленькие ножки, а в руках денди блестели позолоченные часы с гравировкой «chaque chose en son temps²», что являлось знаменитым афоризмом, который мальчишка часто любил говорить дамам и дипломатам. И правда, каждый должен помнить, что в этом мире всё должно происходить по уготованному им пути. Юноша глянул на дверцу экипажа и чуть легонько придержал её своей маленькой хрупкой ручкой в шёлковой перчатке. Из салона показалась сначала одна изящная женская ножка в лиловой блестящей туфельке, затем другая. Из кареты вышла невероятно красивая, стройная и высокая девушка. Её русые волосы были заплетены в пышные косы, а весь её наряд, состоящий из длинного блестящего платья, расшитого жемчугом и серебряного кокошника, украшенного прозрачным хрустальным стеклярусом, был выдержан в народном стиле.       – Коломбина! Давеча в полумраке я не разглядел ваш наряд, но теперь я очарован и, наверное, даже влюблён! – На выдохе сладко заговорил мальчишка, прикладывая руки к сердцу, показывая искренность своих слов.       Женщина расхохоталась и заигрывающе положила бледную ручку на плечо юного обольстителя:       – Полно вам, мой милый друг, полно! Я лишь услышала от Панталоне, что славянофильство снова à la mode³! Данная новость заставила меня взять староснежный⁴ словарь и выучить два десятка древних слов! Мне, вдруг, сердечно захотелось произвести на графа К. невероятное впечатление, а так же непременно понравиться его друзьям. Говорят, они жуткие славянофилы, патриоты и консерваторы: тяготеют ко всему старому и безоговорочно отечественному – но я нисколько не противлюсь.       Скарамучча восхищённо охнул и раскинул руки:       – Вы невероятны, Коломбина! Меня в вас восхищает всё: от вашей внешности, до вкуса в одежде и невероятного разума!       Каждое слово Юного Лорда было поддельным и неестественным: интонация, выражение лица, взгляд и каждый жест – неестественное и наигранное. Казалось, будто вся его жизнь – один сплошной театр на Садовой площади, где он – главный актёр, сценарист и режиссёр. Это вызывало отвращение в большинстве богатых мужчин, ведь он был до ужаса манерным и слащавым, но девушкам такое даже нравилось, как и те комплименты, и те прекрасные узорные речи, которые с придыханием рассказывал им Скарамучча, непременно и активно жестикулируя, и всячески передразнивая объекты обсуждения. Поэтому Коломбина звонко рассмеялась, глядя на довольное и надменное лицо юного обольстителя. Парниша протянул ей локоть и они прошли в сторону прекрасного поместья.       Аякса замутило, а к горлу подступил ком. Казалось, от таких напыщенных и слащавых речей его стошнит. Чайльд не ездил на балы именно по этой причине – всё здесь искусственное, ненастоящее, будто слепленное из некрепкого папье-маше, которое тот час же развалится на глазах, стоит лишь пролить на него чуточку правды. В мазурке и польке кружились юноши и девушки, но за масками неописуемого восторга и одухотворённости скрывались криводушные черви. Девушки жаждали денег, а мужчины – удовольствий, добиться которых в наше время слишком сложно. Гораздо тяжелее, нежели чем снять продажную девку, но все почему-то всё равно бегают на балы. Разумеется, в высшем свете состояли не одни лишь негодяи, жаждущие дешёвых и низких развлечений. Были среди них и философы, но в ближайшем рассмотрении такие умные и невероятно образованные люди, были лишь циниками и нигилистами, отрицающими всё и в то же время не отрицающими ничего. Они кучками располагались на софах в углах больших залов и раскуривали кальян, изредка показывали мундштуком на каких-нибудь известных личностей и потом яро обсуждали, что такое обилие дворянство в нашем девятнадцатом веке уже неактуально и неправильно. Жалкое зрелище!       На часах пробило ровно три четверти двенадцатого ночи. Аякс оглянулся по сторонам, изучая тех зевак, которые самыми последними спешили к большим дубовым дверям поместья графа К., пока те ещё не закрылись. Поспешил и Тарталья. Он гордой и размашистой походкой (сопровождая каждый шаг ударом сосновой трости о замёрзшую землю) приблизился ко входу, где стояли двое пожилых и крайне иссохших дворецких, веки которых так нависли, что, казалось, будто их глаза постоянно закрыты. Дряхлые щёки зашевелились, как только один из мужчин потребовал чайльда представиться, но когда услышал «я С-ов. Аякс и одиннадцатый из Предвестников», тот час же распахнул глаза и раскланялся со словами «проходите-проходите».       «Не нужно такого чинопочитания,» – отрезал Юный Лорд и, поклонившись в ответ, проследовал внутрь прекрасного античного дворца, выполненного в стиле Каэнри’Ах, который в последнее время стал так популярен среди дворянства, что буквально каждое имение непременно сопровождалось хотя бы одной колонной с изображением обнажённого, но уже давно погибшего и некогда бывшего одним из самых сильных, Архонта. Потолок украшали хрустальные люстры, бисер и стеклярус переливался, словно покрытые инеем вишни. Казалось, будто это не украшения, а тяжёлые грозди, оттягивающие слабые ветви всё ниже и ниже, пока не прилетят снегири и синички и не склюют все плоды. Юношу восхищала архитектура и композиция: вот тут фреска с неким путешественником, что звался посланником солнца Итером, а вот его прекрасная сестра Люмин. Тут фреска с изображением народа, обращённого в хиличурлов, а тут Царица и Мурата, едущие на огромных бивнерылах – всё это, несмотря на явное отсутствие связи, создавало единую и плавную композицию, превращая все эти сюжеты, словно в одну историю. От этого перехватывало дух. Юноша всё оборачивался, смотря то на одни скульптуры, то на другие: тут «Фауст», а тут «Маргарита»; тут «Дионис», а тут «Афродита». Каждая деталь, каждый изгиб тела выбит в белом мраморе, словно герои и боги однажды замерли и окаменели – настолько труд скульпторов был бесподобен и невероятен. «Как же много денег растрачено понапрасну,» – подумал Аякс и помрачнел, вспомнив голод; нищету; мать, больную чумой; пустой погреб и разваленный дом. Дворяне всегда обирали крестьян до ниточки! В юном разуме разжёгся огонь протеста и несогласия, но тот час же потух, когда служанки сняли с его плеч шубу и открыли пред ним дверь в зал.       Глаза молодого человека заблестели, а все обиды забылись, ведь сейчас праздник, да ещё какой! Всё сияло, везде была пышность барокко и рококо. Юноши и девушки кружились в отчаянных танцах: вальс, менуэт, павана – все спокойные движения вдруг стали веять страстью, словно каждый плясал в горячем танго. Была здесь и Царица. Она, на удивление, невероятно преображалась в бурре, что ту самую пожилую даму в ней было не узнать, как и в Педролино старого отслужившего офицера. Всё будто на глазах помолодело, расцвело и будто вдохнуло весну в эту зимнюю праздничную ночь! Аякс тоже желал, невероятно желал забыться в танце, он шагнул вперёд и его унёс дивный вальс. Сегодня он был с Софией Воронцовой, потом кружился с Марией Шехтель, раскланялся и потанцевал с иностранной писательницей Лизой Минчи, потом и вовсе улетал в вальсе с самой Царицей, но в конце концов утомлённо упал на бархатную тахту, наблюдая за всем праздником. Послышались знакомые голоса в соседней комнате, от чего любопытство заиграло в разгорячённом юноше. Он украдкой заглянул в дверной проём, но тут же был окликнут знакомым хрипловатым голосом.       За столом, развалившись на прекрасной фонтейновской софе расположился Лорд Пульчинелла в компании господина Дотторе и Арлекино. На удобном креслице устроилась Коломбина, украдкой и со смущением поглядывая на доктора. Рядом стоял уставший от компании дам преклонного возраста Скарамучча.       – Мой мальчик, ça fait longtemps qu'on ne s'est pas vraiment rencontrés! Venez, ne soyez pas timide. Nous avons notre propre atmosphère ici. Surtout, Lord Sandrone va bientôt se présenter avec Capitano!⁵ – Затараторил Пульчинелла, не замечая, как лицо Аякса меняется в выражениях от небольшого смятения, до абсолютного непонимания слов.       – Le garçon ne comprend pas un mot dans la langue de Fontaine!⁶ – Раздражённо процедил Дотторе, а затем наигранно улыбнулся, глянув в сторону одиннадцатого Предвестника.       Аякс выдержал смущённую и неловкую паузу, ведь, и правда, совсем ничего не смыслил в фонтейновском языке. Сколько бы лорд Педролино не настаивал бы на обучении чайльда данной науке, Юный Лорд всё равно не смог выучить ни единого правила. Видимо, всё же, он прирождённый снежный. Увы, на литературных вечерах, где частенько бывал Тарталья, многие думали, что он ужасный славянофил, а потому и специально не учит фонтейновский, хотя, проблема была более поверхностной – он просто не имел к этому ни дара, ни желания.       – Я не понял ни единого слова, – краснея, сказал юноша и тот час же поймал на себе растроганный взгляд Пульчинеллы, будто бы пред ним стоял какой-нибудь убогий или юродивый, что вогнало Аякса в краску ещё сильнее.       – Mon cher… Моя душа, ты до сих пор не выучил его? Какая жалость! – Мужчина указал на античное кресло и скомандовал, – ничего не говори, усаживайся и слушай мой рассказ, который я всё намеревался рассказать, но мне отчаянно не хватало достойных слушателей, из которых в этой комнате вот теперь ты, да Коломбина сидит. – От таких слов девушка гордо подняла голову и одарила мужскую часть присутствующих надменным взглядом победительницы этой игры. – Всяк раз, когда я остаюсь наедине с министром Полежайниковым, я всё больше и больше убеждаюсь, что человек это крайне глупый и совершенно далёкий не просто от политики, но и ото всей Снежной в целом. Уму не постижимо, каким образом Царица умудрилась назначить его главным в N-ской губернии! Ещё больше в голову не укладывается, как этот невежда сумел устроить бал в своём поместье! Так вот же, бывал я у него в имении: сущие щепки, паутины и абсолютный хаос, полная противоположность афоризму «chaque chose a sa place»⁷! И вот, этот дурень устроил там бал и званный ужин, куда попал ma cher Сандроне (разумеется, по нелепой случайности, потому что приехал в губернию, как ревизор). Полежайников нахвалил поместье, раскланялся и очень-очень просил того приехать. Ну, вот-с, мой дорогой друг изволил пожаловать, но тот час же уехал. Всё от того, что этот тип мало того, что пригласил туда всё самое нелицеприятное из округи, но так же и вовсе не прибрал дом! Ужасно! Так вот, что рассказал потом Сандроне. Дескать, уехал он оттуда, а в газетах напечатали, что этот, как бы сказать так, осой ужаленный господин, приволок на праздник медведя. Заставил его мазурку танцевать, на рояле играть и водку пить. Животное, конечно, забавное, но до ужаса дикое, потому тварь покусала одного чиновничка и жену местного офицера, а сама сбежала в лес, выбив при этом окно!       Коломбина, всё это время слушавшая предвестника на одном дыхании, вдруг заохала, заахала и начала причитать:       – Ах, бедные люди! Ах, бедный Лорд Сандроне! Вновь его небольшую минутку отдыха испортили какой-то очередной мерзкой выходкой! Что за народ нынче пошёл?! Невежды, невежи, негодяи! – Томный голос даже в раздражённом тоне ложился на уши, словно бархат. Мужчины обратили свой взор в сторону дамы, которая, раскрыв веер, начала свою речь, – все же вы, мои друзья сердечные, знаете, что я люблю оперы. Сама в них пела, пока не присягнула Царице, но зато теперь я частая и завсегдатая посетительница Большого Театра на Садовой. Недавно к нам приезжала Патти! Я уж очень люблю её слушать, считаю перлом и настоящим величием голоса и сильной женской воли! Как же она пробилась?       – Залезла в брюки к директору, – шепнул Дотторе Пульчинелле, от чего лицо пятого предвестника расплылось в довольной и мерзкой ухмылке.       – И вот же, мы сидели с Муравьёвым-Апостолом в бенуаре. Сцену вдруг озарил голубой свет, упал занавес, и пред нашим взором предстала Патти! Он нашёптывал мне какие-то пошлости, но я была погружена в музыку. Такой оперы я не видела больше, ведь на середине «Арии Олимпии» вдруг встал какой-то офицер и три раза выстрелил в девушку. Все заохали, а певица упала замертво! И тишина. Никто больше не услышит Патти! Никогда! Ах, какая драма! – Девушка расплакалась, закрывая личико веером.       Но вдруг заговорил тот самый сладкий и притягивающий голосок. Интонация любых речей Скарамуччи имела какой-то надменный и самодовольный, но вместе с тем ласковый оттенок. Мальчишка сел на подлокотник кресла Аякса и начал:       – Право, расстройство из-за чьей-то смерти et le plus grand malentendu de nos vies⁸. Это дурно и вовсе не модно, а мода нынче заправляет всем и, быть может, имеет больший вес чем вера, традиция или другой моральный устой. Мы одеваемся по моде, любим по моде и читаем по моде. Ну что за глупость, верно? – Юноша расхохотался и взял со стола апельсин, – и что самое забавное, чем сильнее человек, тем меньше в нём моды, а вследствие этого меньше глупости, например, как в вас, Иль Дотторе.       – Не стоит. Вы снова выводите меня на конфликт. – Рассмеялся мужчина и начал набивать опиумную трубку табаком вперемешку с белым порошком.       – А мне нравится с вами спорить! Вы умны и приводите много аргументов, которые я использую в флирте с дамами! – Расхохотался мальчишка, а затем повернулся к горюющей женщине. – Вы не печальтесь, Коломбина, я как раз недавно приобрёл восковые валики с записью голоса Патти. Попросите у моего друга, – он кивнул в сторону Дотторе, – цилиндр и послушайте её. Будет, словно в опере, я вам клянусь!       – Не будет, – разочаровал Предвестницу доктор, выдыхающий голубой едкий дым. – Восковые цилиндры больно шумят. Будет казаться, что Патти поёт не в опере, а на поле какого-нибудь сражения.       – Вы умеете портить романтику, дорогой друг, – рассмеялся Пульчинелла.       – Вы прекрасно знаете, что романтики нет. Есть только влечения. В основном половые, так как мы все животные. Периодически мы привязываемся, но всё равно не любим. И хоть у человека остался всего лишь один инстинкт, это не делает нас меньшими животными.       – Вы невыносимы! – Воскликнул Арлекино.       – А вы помолчите. – Тут же заткнул его Дотторе.       Минута молчания повисла между предвестниками. Все понимали, что разговор не спровоцирует ничего, кроме конфликта, поэтому все предпочитали хранить гробовое молчание. Лишь изредка были слышны громкие вздохи Аякса, шмыганья Коломбины и лязг шестерёнок Скарамуччи. Фатуи неподвижно обменивались взглядами, так, что казалось, будто они сейчас повскакивают со своих мест и перегрызут друг другу глотки. Воздух всей комнаты был пропитан опиумным дымом, от чего всех мутило, хотелось спать, но еще больше хотелось разойтись по домам, увы, они ещё не соизволили выйти к банкету, дабы поглядеть на Синьору Розалину. С другой стороны, Аякс и Скарамучча уже видели её, а потому они могли уезжать прямо сейчас, но, увы, Скарамучча хотел заключить небольшую сделку с некоторыми поставщиками из Мондштадта, а Тарталья хотел публично спросить Царицу об экспедиции.       Тишину разрядил скрип двери. В комнату зашёл миловидный юноша со светлыми волосами, а за ним шагнул высокий и статный мужчина в военной форме Лейб-Гвардии Гусарского полка. Вся грудь вошедшего была увешана медалями и орденами, которые сверху закрывали пышные аксельбанты из золоченных нитей. Лицо у него было длинным и худым: щёки впалые (что было последствием перенесённой им цинги), глаза тусклые и красноватые, нос орлиный, а рот закрывала тёмная борода на «романовский» манер. Выправка у него была армейская, хотя все знали, что мужчина – моряк. Да, это был Капитано, собственной персоной. После трёхлетней экспедиции мужчина вернулся, глаза у него сияли от вдохновения географическими исследованиями, а разуму не терпелось рассказать всё-всё-всё своим коллегам. Многие уже и позабыли, как выглядит бравый моряк, но этот огонёк во взгляде тяжело не запомнить. Сам мужчина был уже далеко не молод, ведь все самые свои лучшие годы он отдал службе Царице: много путешествовал, плавал, изучал, открывал – и всё ради Снежной Империи – его Родины и незаменимой державы, которую он уважает не меньше, чем уважал свою покойную мать. И всё это не зря! Северные острова, открытые им (и именованные Новой Землёй и Царской Землёй) стали отличным местом для расположения города, имеющего беспрепятственный выход к морю. За такие заслуги о и получил свои награды и ордена, которыми теперь он гордо красуется при любом удобном случае.       Сказать, что по нему соскучились предвестники – ничего не сказать. Его настолько долго не было в самой Снежной, что многие начинали думать, что он погиб, его шхуны утонули, а все карты и исследования утерялись и найдутся лишь через многие годы, или века, после того, как сменятся три, а то и четыре поколения. Царица хотела было настоять, чтобы Капитано отметили не просто, как без вести пропавшего, но как уже давно умершего человека, долго убивалась по этому поводу и устраивала огромные истерики бедному Педролино, говоря, чтобы тот всё тот час же бросил и поехал искать несчастного Предвестника. Что логично, мужчина наотрез отказался, заявив, что Фатуи без него пропадут, что организацию он бросить не может, да и тем более, что может лучше работать за Педролино, чем он сам? Разумеется никто из всей Снежной не знал, что творится в голове мужчины, а потому он явно был незаменим и совершенно уникален в своём роде и умении управлять практически всей страной в отсутствие Царицы и остальных заместителей и министров. Поэтому Капитано долгое время числился и вовсе дезертиром, в чём мудрую правительницу быстро разубедил Сандроне, показав старой даме письмо, которое, якобы, прилетело голубиной почтой и непременно автор данной грамоты – пропавший без вести Предвестник. В депеше сообщалось, что всё у него хорошо, дела идут, как по маслу, а шхуны в порядке. С тех самых пор прошло вот уже три года, и наконец-то утерянный объявился!       Все взоры устремились на вошедших гостей. Дрёма тут же спала, все оживились, заговорили и заохали. Коломбина, увидев Капитано, тут же бросилась ему на шею и начала целовать сухое лицо мужчины, шепча какую-то молитву и слова искренней радости и восхищения. Стоящий рядом Сандроне расхохотался и тут же подошёл к софе, где восседали Пульчинелла, Арлекино и Дотторе, укутавшись опиумным дымом. Мужчина откашлялся и заговорил высоким и чуть насмешливым голосом:       – Господа, ну полно вам, полно! Капитано только с дороги, да ещё измотан. Коломбина, душа моя, прекрати! Le cou de mon ami n'est pas en fer, il peut se briser de votre prise ferme!⁹ – Расхохотался блондин и скрипнул шестерёнками.       Да, Сандроне никогда не был и не будет человеком. Он был искусно сделанной куклой, с такой же искусственной душой. Однажды Педролино нарисовал его, сидя в беседке Столицы Фонтейна, а потом показал свою мысль Дотторе. Они тогда были молоды и преисполнены всеми возможными прекрасными чувствами и фантазиями, а от того работа над созданием механического человека вскоре уже закипела полным ходом. Лорд Педролино стремился обрести нового бесподобного союзника, который будет исполнять его приказы, а Иль Дотторе хотел показать, что не только алхимия должна стоять на вершине всех наук, но робототехника и физика в том числе (всё же естественные науки давались ему хуже, чем конструирование). Он хотел показать не только Царице, но и злосчастной Алисе и Райндоттир, что не только благодаря алхимии можно создать анатомически правильного, живого, разумного и вполне верно функционирующего человека. И ведь он действительно смог доказать. Имя Дотторе блистало на первых полосах газет с заголовками «Великое открытие или ошеломляющее фиаско?», хотя все уже знали, что его изобретение было поистине великим и совершенным, хоть и не имело тканей. Кровь заменял раствор туманного цветка и экстракта пиро слайма для естественной терморегуляции; кости, мышцы и суставы заменяли шестерёнки и шарниры; сердце, желудок, кишечник и прочие важные органы были большими каучуковыми трубками, как и сосуды; голос был сложным механизмом из золоченных колокольчиков и молоточков; а душа… душа появилась сама. Всё походило на книжку «Урфин Джус и его деревянные солдаты», да так, впрочем, и было. Но именно эта странная, сумасшедшая и в тоже время гениальная идея открыла для Снежной новое направление науки. Так, например, починили Скарамуччу и создали отдельный механический батальон, работающий на элементарной силе и раскрошенных глазах бога, души носители которых были помещены в искусственные тела. Вот что было настоящим искусством!       Сандроне оглядел сидящих и язвительно заметил:       – Да уж, обмельчали у вас проблемы. Мы стояли за дверью и краем уха услышали, что вы поссорились из-за Патти. Какой вздор и нелепица! Неужто вы, стоящим проблемам, предпочитаете обсуждать каких-то певичек?       – Коломбина просто слишком экспрессивно рассказывала нам о смерти Патти. Её впечатлила такая ужасная и несправедливая смерть! Воистину! – Отметил Арлекино и состроил гримасу боли и страданий, как очень любил делать.       – Какая глупость, право. Людям свойственно рано или поздно умереть. Быть может, данный жест со стороны убийцы самым милосердным жестом в жизни юной Патти. Она не состарится и не умрёт от чего-то ужасного. Её милое личико не станет дряхлым и морщинистым. Её голос не будет похож на скрип старой двери в крестьянской землянке, а разум навсегда останется ясным и кристально чистым. Чудо, верно? Потому смерть в юном возрасте и есть самая настоящая благодать этого мира и жизни. Радуйтесь, Коломбина, что вы не увидели её старости, иначе вы жалели бы, что каждый раз ходили на её концерты. А, пусть Лорд Дотторе и прав насчёт звука восковых валиков, всё же мелодию её голоса вы сможете услышать и, наверное, прослезитесь от красоты. Это не опера, но всё же воспоминание о том, что Аделина когда-то так завораживающе и прекрасно пела!       Коломбина тут же раскланялась и заулыбалась Сандроне. Да, он был ужасным реалистом, но всё поддержать и успокоить умел. Было в нём что-то от его создателей, но в более умеренном и менее горячем русле. Он был невероятно умён, как доктор, и невероятно красноречив, как первый Предвестник. Всё это создавало образ не просто учтивого и доброго юноши, но и античного философа, и проповедника всего самого лучшего, что есть в морали. Да, он часто смеялся над людьми, но а кто из нас не смеётся над самими собой? Издревна люди любили потешаться друг над другом: травили, били и унижали ближнего своего – но лишь тот, кто сможет наконец-то рассмеяться не над другим, а над самим собой, и обретает настоящую ценность для человечества. Такие могут вести за собой толпы зевак, развлекать недалёких правителей и вершить суд, а всё от того, что не стыдятся выставить себя в дураках. Окружение таких людей считает себя невероятно умными и непременно великими личностями, способными на многие свершения, но на деле гений тут только один – тот, чья мораль и нрав выше остальных. Тот, кто смог достичь своего душевного вознесения, просветления и спокойствия. Умных людей считают дураками, но если они смогут прикинуться недалёкими, в них тут же разглядят интеллект, красоту и нравственность, а всё от того, что всем нравится видеть себе равных. Толпа не любит исключения.       – Товарищи, а давайте же попросим Капитано рассказать о Северном Море! – Отметил Пульчинелла, хитро улыбаясь и беря из пиалы на журнальном столике гроздь винограда.       – И правда, просим-просим! – Захлопал Скарамучча и звонко засмеялся. – Вас так давно не слышали, что уж и забыли, каков у вас голос!       Капитано военным чётким шагом подошёл к компании и сел на бархатный резной стул, а затем погладил свою бороду и, откашлявшись, начал:       – Право, господа, мне рассказывать особо нечего, ведь, сомневаюсь, что морской быт заинтересует кого-то, а в особенности прекрасных дам, как Коломбина, или юношей, как Скарамуш.       Аякс, до этого сидевший тихо и абсолютном беспамятстве вдруг оживился и громко сказал:       – Нет-нет, расскажите, милостивый государь, о морском быте! Я хочу знать всё, ведь я и сам хочу купить себе две шхуны. Точнее, почти купил. Я внёс за них огромный залог и в скором времени, вероятно, они будут моими!       – Вот так новость! – Рассмеялся Пульчинелла. – Неужто Измайловский полк останется теперь без вас?! Ты хочешь бежать в Гусарский полк к Капитано?! Какая наглость! Я непременно сообщу Царице!       Аякс тут же отрицательно замотал головой и начал речь, перебившую рассказ только прибывшего моряка:       – Право, на самом деле, я вовсе не хотел переводиться в Лейб-Гвардии Гусарский, уж больно у них форма неудобная, да и отгулов мало дают! Это хорошее местечко для Капитано, никак не для меня, ведь я частенько отлучаюсь, чтобы побыть с семьёй, а дела в имении я веду сам, потому что не доверяю поверенным¹⁰ и управляющим¹¹ (ведь запомнил, как моего покойного отчима обворовывали эти двое). Так вот же, я хотел приобрести шхуны в сугубо личных целях и интересах, оставаясь в армии. Быть может, когда мне исполнится сорок лет, я стану купцом.       – Презабавно, – отметил Арлекино, – я думал, что в вас весь патриотизм Снежной, думал, что вы всегда военным будете.       – Неужто правда? Я патриот, а не славянофил! – Разгорячённо ответил Аякс.       – Да полно вам, как будто о другом поговорить совсем не можете! – Рявкнул Дотторе, отошедший от опиумного сна, – я вас слушаю, лишь потому что так сказал Педролино, и потому что я ждал Сандроне, а более вашего трёпа терпеть я не намерен! – Мужчина одарил всех недовольным взглядом, но тут же его плеча дотронулась холодная фарфоровая рука его творения.       – Лорд, ну хватит. Вы так раздражительны, неужто Педролино снова посчитал ваши изобретения лишней тратой и урезал бюджет? Хотите, мы все сбросимся на создание того самого… Как вы его назвали? Самолёта! Вот! Хотите?       Дотторе дёрнул плечом. Ему вдруг стало ещё более обидно. Он вскочил с софы:       – Не трожьте меня! И не говорите, будто я нищий! Нашли в себе гордость. Вы вновь испортили мои труды! – Лорд легко схватил руку Сандроне, – почему же фарфор потрескался? И почему ваш шарнир так разболтался и скрипит?! Вы совершенно не цените ту работу, которую я над вами проделал!       Учёный отпустил Сандроне и отошёл к окну, глядя на ночную улочку Столицы, всем видом показывая, что трогать его сейчас будет крайне поспешным и неверным решением. Все и не хотели подходить к нему, ведь знали, что доктор страшен в гневе, а от того и тревожить попусту его не следует. Да и тем более, все, наверное, забыли, что тут присутствует долгожданный гость – Капитано. Вновь все взоры устремились на него, а мужчина, понимая, что теперь может наконец-таки начать своё повествование о поездке в самые северные уголки Снежной, заговорил басистым и хрипловатым голосом:       – Мы долго дрейфовали в Баренцевом море. Шхуны стояли там примерно месяц, потому что синоптики с крио и гидро глазами бога сулили нам большой шторм. За нашей спиной было слишком много пройденных миль, поэтому вернуться на родину было совсем плохим решением. Мы бросили якорь на Дежнёвской мели и стали выжидать лучших погодных условий. Я, будучи не любителем писать письма, сел и основательно составил депешу Царице о том, что наш флот стоит совсем далеко от Снежной, но при этом так же не близко к Новой Земле. Было отправлено два голубя, но ответ мы так и не получили, да и уже подумали, что их пристрелили, либо они сами погибли. Увы, но на новые письма времени не было. Под моим гордым командованием флот во главе со шхуной «Роза ветров» выдвинулся дальше. Слушать синоптиков второй месяц было одним сплошным самоубийством, ведь провизия иссякла ровно наполовину, а нижние части кораблей «Эскадрилья» и «Иван Сусанин» начали гнить. Мы пошли на отчаянный шаг – выдвинулись дальше. Наш компас сбивал с толку снег, наши мачты ломались от ветра, но через две недели пути всё стихло. Был лишь туман и больше ничего. Казалось, будто мы плывём в облаках. На моей карте это место было отмечено лишь «неизвестной землёй». Никто из нас не понимал, где мы, но, вдруг, один из учёных предположил, что впереди должны быть острова Каэнри’Ах. И ведь действительно, через три дня мы достигли некой земли. Сойдя на берег, мы почувствовали невероятную жару, которая заставила сбросить все шубы. Возможно, эти новые острова находились за линией северного фронта, а от того и были настолько тёплыми. Пройдясь туда-сюда, мы наконец-то нашли поселение, а вернее его остатки. Архитектура была крайне странной, но невероятно античной (как раз, как поместье графа К.)! Занеся некоторые пометки на карту, наша экспедиция собралась обратно. Путь был долгим. Оказывается, тут текут сильные и тёплые течения, а потому нас отнесло к северо-западной части Снежной Империи. Пришлось входить в русло северной Оки и плыть до Енисея, а дальше по притокам Учи мы попали в Столицу. Наше путешествие официально завершилось сегодня в десять часов вечера. Сандроне, получив мою депешу, тот час же поехал встречать шхуны, а оттуда на его экипаже мы поехали в ресторан «Портисхед», на Гостинничном Бульваре, где хорошо отужинали и побеседовали, кажется, обо всём, что только можно придумать! И вот теперь я тут. Царица, прознав, что я в городе, тот час же отправила мне депешу, дескать, являйтесь на бал графа К. и скажите негоднику Сандро, что ежели он не явится, то она разжалует его в прапорщики.       – У Царицы отменное чувство юмора, – рассмеялся Пульчинелла, – хотя, с её самодурством, она могла сделать и такое!       Сандроне поёжился и скривил лицо:       – Сплюньте, Лорд Пульчинелла, сплюньте! Вы слышали, что мысли материальны?       – Вздор, – отозвался Дотторе со стороны окна.       Скарамучча рассмеялся и хитро отметил:       – Вам, Лорд Дотторе, всегда надо свои пять копеек в беседу вставить. Тут же обижались, но вот уже всех простили и хотите вступать в разговор! Что за человек, верно, Коломбина? – Мальчишка глянул на женщину и заигрывающе улыбнулся.       – Ну вот опять, опять вы меня смущаете, – отозвалась Предвестница и глянула на часы. – Батюшки! Сейчас ведь покажется Розалина!       И правда, в разгаре светских бесед все позабыли о том, что находятся на балу графа К., и что скоро выйдет Синьора в свадебном платье. Забыли, что будет банкет, и что нужно хотя бы раз показаться перед Царицей и Педролино! Предвестники позабыли всё на свете. Тот час же, вспомнив, что собрались они здесь в качестве моральной поддержки для своей коллеги, тут же повскакивали со своих мест и, распахнув широкие двери в залу, вышли в свет. Блестящие и ослепительные, они были словно центр празднества. Взоры тот час же были обращены на них и, завороженно не отрывались от предвестников Фатуи. Никто уже давно не танцевал, ведь человек имеет свойство уставать, при том уставать невероятно и бешено. Все крутились около Царицы и Педролино, которые опять нашёптывали народу какой-то бред, но всё равно невероятно почитались всеми, а так же были центром внимания. Увы, оно быстро переметнулось на вышедших к публике государственных деятелей. Пульчинелла гордо шёл впереди, кланяясь высоким юношами и останавливаясь, чтобы поцеловать изящные белые ручки милых девушек. Аякс отдавал честь знакомым сослуживцам, как и они в свою очередь ему. Скарамучча и Сандроне шли позади Дотторе, словно его собственные ручные собачки. Они существовали на этом балу, будто на потеху публике. Многие с восхищением глядели на них и шептали «В Орловском Вестнике писали, что это искусственные люди! При чём созданы они почти без алхимии!». Дотторе слышал каждую фразу и улыбался про себя, считая свой ум божьим даром.       – Дорогие мои, что же вас было не видно на празднике?! Вы совсем не танцевали! – Возмущённо воскликнула Царица.       Пульчинелла подошёл к государыне и, поклонившись, поцеловал её ручку в белой кружевной перчаточке:       – Просим нас простить, Ваше Величество! Нам так редко удаётся собраться вместе, потому мы решили не стеснять общество приближённых к графу К. людей, потому и удалились в соседнюю комнату, дабы поделиться всякими новостями и как раз встретить Капитано.       – Пресвятая Селестия, – вскрикнула Царица и глянула за спину лорда Пульчинеллы, – сколько лет, да сколько зим мы с вами не виделись, mon cher! Вы так исхудали и, как мне кажется, ещё больше вытянулись, а быть может это я, уже, расту вниз! – Она добро улыбнулась, а затем повернулась к Педролино, – а где же граф К.?       – Так вот же он, – ответил мужчина и указал на высокую дверь.       Оттуда вышел мужчина в прекрасном алом сюртуке, расшитом золотыми нитками, кружевами и различной тесьмой, украшенном пышными аксельбантами и золотыми цепочками. Под ним красовался чёрный атласный жилет, прошитый белыми нитками. Которые расставляли акценты на его стройной и мужественной фигуре. Внизу была чистая белая рубаха, а на шее красовалось такое же белоснежное жабо, закреплённое изумрудной брошью в серебряной оправе. На ногах его были прекрасные колготы, пошитые по последней моде и коричневые вельветовые брюки в дополнении с блестящими лакированными туфлями. Его нельзя было назвать ни франтом, ни денди, но все знали, что всё в нём прекрасно, чисто и крайне дорого. На глаз можно было сказать, что весь его наряд, да и сам бал, стоили ровно столько же, сколько стоило когда-то и его поместье. Подумать только, сколько же денег у всех этих помещиков, дворян и генералов, что собрались поглазеть на торжество! Ах, если бы всё это можно было поделить между бедными людьми, которые не могли освободиться от влияния своих феодалов вот уже сколько веков… тогда бы Снежная стала счастливее и прогрессивнее, а быть может и вовсе догнала бы Мондштадт. Увы, как показала практика, бедных людей здесь ставили в ничто, а особенно такие отдельные личности, как, например, Лорд Дотторе, который в своей лаборатории беспощадно резал бедняг направо и налево, при том умудряясь иметь за собой имение аж в две тысячи душ! Как же жесток этот мир, как же жесток Тейват…       За графом К. к гостям вышла виновница торжества – Синьора Розалина-Кручка, одетая в свадебное платье неописуемой красоты и блестящей пышности. Оно переливалось на свету, словно бриллиант, от жемчужин, которыми было расшито одеяние. Среди служанок поговаривали, что перлов ровно пятьсот шесть штук, и что пришивали их вручную самые талантливые портные и ювелиры всего Фонтейна. На голове девушки красовался невероятно большой и красивый кокошник, как, впрочем, и ожидалось, ибо граф был невероятным славянофилом, а от того настоял на этом традиционном головном уборе, хотя, было в нём что-то совершенно чуждое обычному человеку из Снежной. Быть может наигранная пышность, или бездушная работа над его украшениями, хоть он и был невероятно точно расшит всеразличным бисером, жемчугом и стеклярусом. Увы, богатая отделка вовсе не давала и правда поверить в то, что костюм был выполнен на старинный манер. Казалось, будто это просто красивое одеяние, не больше того. Да, впрочем, весь наряд девушки был увешан украшениями: на шее поблёскивало серебристое колье; на руках переливались изумрудные и малахитовые, лазуритовые и бирюзовые перстни; в ушах были опаловые серьги невероятной огранки, что казалось, будто бы в нём было заключено всё звёздное небо Тейвата; а на ногах блестели туфельки, украшенные лунным камнем. Кружевная фата, закреплённая на кокошнике, закрывала лицо девушки, хотя всё равно в нём была видна некая печаль… печаль замужества, ведь как только женщина заключает с мужчиной брак, она непременно становится самым несчастным человеком в мире.       Толпа расступилась к стенам. Педролино, придерживая Царицу за локоть, так же отвёл её в сторону. Все взоры устремились на теперь уже супругов, которые, сделав робкий шаг вперёд, вдруг закружились в венском вальсе. Да, от такого танца голова шла кругом, ведь он был невероятен: движения, мастерство, экспрессия, чувства – всё было гениально! Они танцевали под «Венгерские танцы» Брамса, «Концерт №2» Паганини, «Золото и серебро» Легара – великие произведения всех времён и не замечали вокруг себя ни единой души. Их сердца бились в ритм раз-два-три, а изящные одежды развевались с каждым новым пируэтом. Такому обучались ни один и даже не два года, а всю жизнь, при чём с малых лет. Достичь такого идеала было непросто, а потому многие смотрящие в зале отворачивались, в смущении закрывая лица руками и веерами. Людям было стыдно, что они не настолько гениальны в танцах, как эта пара, а давеча в зале был сплошной детский сад, ведь, сравнивая народный вальс и вальс графа К. с великолепной Синьорой, те попытки в изящные движения были лишь мечтой… реквиемом по мечте, которой не суждено было сбыться. Зеваки могли позволить себе часами смотреть на мастерство, но никогда не смогли бы себе позволить так показать душу, чувства и мысли в одних только движениях.       – Браво! Бесподобно! – Вдруг послышалась из зала по окончанию этого небольшого номера. Все аплодировали со слезами на глазах.       – Большое спасибо, – раскланялся граф К. – Всё это благодаря моей дорогой теперь уже супруге – Розалине. Она захотела, чтобы наше появление было столь эффектным.       – И у вас очень даже получилось! – Отметил Педролино, поправляя свой пышный воротник.       Все расселись за длинный, устланный белой кружевной скатертью стол и принялись беседовать. Сначала вносили салаты и множественные заморские закуски, затем вносили мясные нарезки, а потом горячее и ликёры: на подносах вносили жареных молочных поросят с картошкой и яблоком во рту; рябчиков, начинённых заоблачным перчиком и закатниками; несли диких зайцев и уток, фазанов; рыба пестрила своим разнообразием от обычных карасей до осетров. Дамы сплетничали о высокопоставленных чиновниках, которые не женятся на них. Мужчины радостно разговаривали о службе, которую недавно сократили на пять лет. Старые леди осуждали всех и вся, а старые офицеры беседовали о патриотизме и политике. Народ здесь был совершенно разный, да при том и с разных уголков Снежной, от чего и диалект и внешний вид людей менялся с каждым новым человеком. Так здесь были и иностранцы, которые пытались в шутку изучать местный язык и охотно говорили со всеми на ломанном фонтейновском, ведь подавляющее их большинство было прямиком из Мондштадта. Люди здесь хвастались всем, чем только могли: «Недавно я купил хорошего инадзумского жеребца!» – «Неплохо, старина. А я купил самоходный автомобиль отечественного производства!». Такие разговоры в общей массе и преобладали почти по всему столу. Девушки старались рассказать о своей новой бижутерии, а мужчины хвастали новыми револьверами и штыками. Офицеры показывали друг другу блестящие медали, а философы… Они вдруг оживились и тот час же беззаботное настроение стола сменилось в более серьёзную стороны. Зашли разговоры о политике, которые подогрел ещё и внезапный визит нежданного гостя (точнее его ждали, при том очень сильно, но он был на границе, а потому, ему из вежливости отправили депешу, но вовсе и не думали, что он объявится к ним).       Лорд Панталоне, придерживая на себе соболиную шубу и норковую шапку, тяжело дыша с мороза и еле перебирая ногами, подошёл прямо к Царице. Лицо у него было всё в крови, а свободная рука тряслась, словно у больного проказой. Он отдышался и на весь зал, где теперь уже царила гробовая тишина, сказал:       – На нас напал Фонтейн.       Толпа ахнула. Разговоры пошли серьёзные и взволнованные. Люди требовали скорейших подробностей, но ещё больших объяснений хотела Царица.       – В каком это смысле напали?! – Воскликнула правительница и, вскочив с места, ударила по столу своей рукой, украшенной перстнями.       – Разбили Семёновский полк на юге страны и теперь решительно идут к Столице! – Коротко отрезал реплику мужчина и достал шёлковый носовой платок, чтобы протереть лицо от пота и крови, – наш лагерь разбили под Дмитровым, а потом погнали по Арнаутовским дорогам ближе к Бородино. Атаку мы отразили, но потери огромны! Я опасаюсь, моя государыня, что Снежная Империя не готова к такому внезапному натиску со стороны недавнего союзника.       Все охнули. Никто не ожидал настолько дерзких речей от Предвестника.       – Вздор! – Ответила Царица и тут же повернулась ко всем присутствующим, – Снежная всегда готова к войне, от того нас все и считают врагами!       В дальней части стола вскочил Скарамучча и воскликнул:       – Люди Снежной должны либо умирать, либо побеждать!       Такое броское выражение встретили с невероятным одобрением и радостью, будто бы это что-то решало в жизни. Многие офицеры одобрительно поглядели на мальчишку, уже понимая, что тот непременно должен вести какой-нибудь полк.       Тут правительница сорвалась со своего места:       – Я немедленно должна отправиться в Заполярный Дворец и забрать с собой Лорда Педролино! Страна даст достойный отпор! – Вскричала дама и, хотела было уйти, но её остановил знакомый голос.       Аякс, который до этого крайне смирно сидел в компании Фатуи, вдруг понял, что это его последний шанс! Он подбежал к Царице и, глядя на всех сидящих за столом, вдруг объявил:       – Ваше Величество, я желаю вам и Снежной лишь добра, а потому при всех на коленях прошу у вас благословения, – он вдруг упал перед государыней. – Разрешите мне ехать с экспедицией в Ли Юэ! Я заручусь поддержкой Великого Моракса и его армии! Мы не проиграем в сражениях!       Царица вдруг рассмеялась и положила свою мягкую, но холодную руку на растрёпанную рыжую голову Юного Лорда, а затем сказала:       – Коль вызвался, так поезжай! Да только смотри, корабли ты снарядишь свои. Любая поддержка – уже подвиг!       Лицо Тартальи расцвело в счастливой улыбке.

«Да здравствует Снежная Империя! Да здравствуют шхуны Юнона и Авось!».