Юнона и Авось

      Ночь сегодня в «Зарнице» прошла, наверное, тяжелее прочих таких же ночей за последние лет пять. Юный Лорд пожаловал совсем поздно, часу в осьмом и оставил о себе несгладимое впечатление абсолютно нетрезвого человека. Он что-то бормотал, вскрикивал, всё хватался за голову — одним словом был в полном бреду и безумии. К нему сначала подходили братья и сестра, всё спрашивали о здоровье, о прогулке и приёме к Царице, но, в конце концов, всему дому стало ясно: Аякс не здоров, его нужно немедленно уложить в постель, обтереть водкой и оставить до завтрого, более не пытаясь беспокоить вечными расспросами, а уж когда придёт в себя — узнать в мельчайших подробностях все произошедшие с ним события.       Чайльд и правда всю ночь лежал в горячке, сильно кричал и мешал спать всему дому, но он был хозяином, а от того всё вертелось вокруг него. Служанки суетливо бегали из комнаты в комнату, носили всеразличные микстуры, травы и питьё. Лорд пару раз испил вина и совсем обессилил. Жар сжигал уже давно изнеженный дворянской жизнью организм, а бред добавлял картине ещё более яркие краски, и уж вскоре вся «Зарница» шепталась, мол, барин совсем с ума сошёл, начал пьянствовать, от чего и слёг. А конюх Мирон всё бегал и бегал по двору, докладывая, что Лорд заложил поместье в карты, и что теперь все разом лишатся крова, еды и работы. Всё это было, конечно, чистым вздором и сплетнями, которые лишь быстро разлетелись среди приближённых, на самом же деле ситуация была немного смешнее и гораздо безобидней, но желание людей раздувать из мухи бивнерыла, превратила её в пьяную несуразицу, выставлявшую Аякса в самом неблагородном свете при своих крепостных.       Но что же было по-настоящему? Всё очень просто: после вчерашнего потрясения в храме Юный Лорд решил возвратиться домой, а, может даже, и по пути догнать Царицу, но тут же понял, что отпустил свой экипаж, без которого он, разумеется, не сможет выехать из деревни. Время близилось уже к вечеру, а от того совсем начало холодать, потому мужчина вдруг принял решение — бежать к дороге, авось, какой-нибудь извозчик подбросит барина до столицы на дровенках. Разумеется, не за «просто так», а за солидную плату, которую бы чайльд смог бы предоставить тому в обязательном и незамедлительном порядке.       Как он и думал, извозчик нашёлся. Это был большой деревенский мужчина с бородой. На нём был старенький, уже давно протёршийся на локтях волчий тулуп, совсем новенькие валенки и грозная хиличурловая шапка, которая съезжала тому на глаза, делая его взгляд более суровым. Он хотел подбросить Аякса до столицы совсем бесплатно, но юноша настоял и сунул ему пять целковых, после чего благополучно поехал.       Точнее, благополучной эта поездка кажется только сейчас, и только нам, а Лорду она была соизмерима, как адский котёл, только наоборот — очень холодной. За весь путь он до того сильно продрог, что в конечном итоге не смог толком и поблагодарить ямщика, лишь покивал ему трясущейся от мороза головой и пошёл. Шёл он долго и мучительно, от того и вернулся в «Зарницу» в столь поздний час. Он более не хотел просить какой-либо помощи у людей, потому что видеть их не желал. То самое видение с Царицей и гражданской казнью не могло его отпустить: всё терзало и терзало юное сердце, а то лишь чувственно сжималось в груди Аякса, отдавая монотонными ударами в виски и лоб. Одним словом — мучила его тоска невероятная и душевная. Да больше тоска даже и не по сестре, а по чему-то лёгкому, неуловимому и совсем фантомному. Ощущалось это, как реквием по мечте, исковерканной чьими-то злыми и жадными руками.       Аякс тот вечер всё метался, искал что-то в своём отражении. Может подсказку, а может одобрительный жест, что показал бы ему, как он хорош, как он умён, что идёт он по правильной дороге, ни разу не оступившись и не упав на пути к идеалам мира.       Жестокая реальность же не хотела его отпускать, сводила с ума и мутила рассудок. Тоска, что закрадывалась всё глубже и глубже в сердце, оседая там больным осколком льда, на самом деле же была обычной аристократической скукой от бездельничества и отсутствия развлечений. Набалованный разум Аякса всё никак не мог смириться с тем, что любившая его Царица, вдруг резко отказала в небольшом, но очень важном для него капризе. Не сказать, что вся его мысль и разум были уж настолько нелепыми, но юноша, как настоящий воин, должен был понять и уж давно простить старуху за её небольшое самодурство и совсем крошечную вредность.       Возвращаясь уже к событиям обыденным, они пошли гораздо более монотонно и спокойно. Под утро Юному Лорду стало совсем лучше, он даже перестал бредить, а лишь посапывал, лёжа на пуховой перине под двумя тёплыми одеялами. Всё же, Аякс не был ни богом, ни бессмертным, а от того и слёг с такой хандрой, благо, так быстро поправился. Царица всегда говорила, что сколько бы вокруг неё не было предвестников, а всё же «У Тартальи здоровья хватит на семерых. Уж больно здоровенький стал за последние года три». И ведь действительно он был красив, подтянут и всячески отличался своей красотой внешней и душевной. Его можно было смело причислять к классу тех самых благородных дворян, которые были и смелыми рыцарями, чтившими кодекс чести, и теми самыми героями античной культуры Каэнри’Ах, и праведниками Архонтов. Одним словом — Аякс был почти идеалом.       Когда время шло к полудню, чайльд соизволил проснуться и в этот же самый момент был окружён младшей половиной «Зарницы». Братья и сестра мигом прибежали в комнату барина, начали тут же целовать его, обнимать и с радостию говорить, что тот самый лучший, а вчера вызвал крайне смешанные, но между тем печальные чувства даже у служанок и конюхов, не говоря уж и о родных. Тут же посыпались нескончаемые вопросы о вчерашнем странном дне. Спрашивали про всё: про Марьин храм, про Царицу, про службу — но старший братец таки не смог ответить на всё, он лишь покивал и обещал рассказать каждое событие за завтраком.       Каждый приём пищи в «Зарнице» был чем-то таким торжественным и почитаемым. У многих тогдашних дворян была привычка обсуждать за ужинами и обедами различные сплетни и высказывания городских сумасшедших. В доме С—овых так было совсем непринято. За столом в имении обсуждали всегда самые высоко-филосовские темы (разумеется, самые наибезобиднейшие и совершенно обыденные для скромных лордов при дворе Царицы). Ели в семье всегда только традиционную и самую полезную пищу, включая чеснок и прочие травы, которые как Аякс, так и маленькие дети, не любили, но полностью понимали, для чего это делается, и даже нисколько не противились. Всегда преобладало три блюда — первое, второе и чай с десертом. Из первых особенно почитался борщ и щи, как напоминание о том, что раньше они все были самыми обычными крестьянами и совершенно бедно готовили народные супы, чтобы хоть как-то прокормиться. И пускай голод и холод успел познать и застать лишь Юный Лорд, он, всё же, старался привить младшему поколению уважение к рабочим и малоимущим. Он прекрасно заменял им отца, старался достойно воспитывать, но сам оставался ребёнком. От того Аяксу было тяжело отказывать братьям и сёстрам в их всяческих дворянских капризах, потому они всё же оставались теми набалованными детьми.       Второе блюдо всегда представляло из себя что-то мясное, обжаренное на тюленьем жире. Почему именно на нём? Однажды на светской беседе madame Колумбина вдруг заявила, что недавно Пьеро страдал сильными болями в печени, но когда Дотторе совсем в шутку (и даже не подумавши) сказал тому есть побольше тюленьего жира, предвестник вдруг быстро пошёл на поправку. После такого случая царский учёный провёл огромное научное исследование, написал большой труд, получил крайне много денег от царицы и в итоге напечатал справочник по продуктам, которые отлично справляются с теми или иными болезнями. Вот вы когда-нибудь думали, что цветок-сахарок может предотвратить и полностью искоренить цингу? Оказывается, может, да ещё и лучше всеразличных микстур и противных препаратов. Сейчас «Сборник всех растений и прочих пищевых продуктов, а так же аннотации и допустимые нормы их употребления» проходят в академии Сумеру, жалея, что когда-то упустили юного гения.       На третье всегда шёл какой-нибудь простенький десерт по маминому старому рецепту и обязательно чай. Его, впрочем, было очень тяжело достать, от того, что до сих пор толковых торговых путей в Ли Юэ не было.       На этой ноте я хотел бы перейти к основной беседе за столом, в которой и заключалось ликование Аякса и последующие события, которые невероятно стремительно развились.       Стол снова был накрыт белой кружевной скатертью с узорчиками, отдалённо напоминающими снежинки и различные льдинки. После традиционной и очень важной молитвы Царице, семейство приступило к трапезе. Поначалу все сохраняли какое-то странное, даже неловкое молчание, которого доселе не было. Видно, что у каждого есть какой-то страшный и постыдный секрет, который в обязательном порядке должен был быть раскрытым именно во время завтрака.       Но весьма удачно тему для разговора ознаменовало появление служанки с конвертом в руках. Она со словами: «Господин, Вам депеша от самой Правительницы,» — передала тому бумагу и скрылась. Аякс в свою очередь, развернул письмо и с довольным видом начал читать вслух:       — Доброго Вам утра, Лорд Тарталья. Спешу сообщить, что скоро у графа К. будет большой бал, на который он непременно зовёт Вас. Пишу я сама, потому что узнала об этом из его уст, и под строгим надзором моего дорогого друга тот час велела отправить вам эту депешу, дабы вы знали. Бал состоится сегодня вечером по случаю Нового года и помолвки графа с Синьорой Розалиной-Кручкой. Вы являйтесь непременно-непременно! Да ещё и Капитано возвратился, вероятно, расскажет что-нибудь о северных водах и о судовождении, а вы, мой дорогой, этим очень интересуетесь и, как уж я своим чутким сердцем поняла, очень увлекаетесь, — закончив оглашения долгожданного приглашения, глава семьи, вдруг, вскочил и так радостно вскрикнул.       Проходившая мимо служанка тот час же и подбежала к Юному Лорду, думая, что тот вновь в приступе, но была подхвачена за талию и почти расцелована хозяином. Ему показалось, что его жизнь очень удалась, да и даже больше, вероятнее, она у него была самой прекрасной в тот момент. Он был уверен, что Царица непременно выделит для него немного времени и, почти как сына, выслушает, обнимет и непременно благословит. И всё-таки, это же прекрасный бал! Там будут танцы, музыка и шампанское, да ещё и остальные Предвестники, половина которых уже точно стала чайльду семьёй.       Юноша приложил руку к сердцу и вдруг выпалил, смотря на чуть смущённых, но всё-таки счастливых за брата родственников:       — Я непременно поеду, непременно исполню долг государственный, обязательно заполучу разрешение на отплытие. Отплывать буду на двух прекрасных шхунах из Фонтейна (право, я даже с владельцем договорился и внёс вполне крупный залог). Они изготовлены из прекрасной и сухой красной сосны. А назову я двух этих красавиц «Юнона» и «Авось»!       — Батюшка, милый наш Аякс, — вдруг запричитала Елизавета, младшая сестра чайльда. Она даже встала и сложила ручки на груди, подалась вперёд к братцу и сквозь слёзы продолжила, — как же мы? Ведь всё имение без вас тот час же развалится, пошатнётся. У нас, как знаете Вы, пансион совсем небольшой, да и живём мы только по вашим указаниям, ослушаться не смеем, да и сами придумать себе верные планы совсем не можем. Вся семья после кончины отца держится только на Вас, а ежели вы пожалуете с экспедицией в Ли Юэ, то мы тут просто погибнем! — Слёзы полились из глаз юной девушки. Ей не хотелось перечить брату, разубеждать его пылкое сердце, но она действительно была права, вся «Зарница» всегда была лишь под руководством Аякса и никогда не знала горестей, но ежели он вдруг соберётся и уедет, то тут что-нибудь развалится, а в худшем случае имение отберут из наивных рук С—овых.       Тем больше могу сказать, что Лизонька была единственной, кто мог остаться наблюдать и быть старшей над совсем несмышлёными братьями. Она, как и Татьяна, давно уж просилась замуж, но удачной партии для неё всё не находилось и не находилось, хотя брат, как известно, всячески поддерживал её стремления и начинания, никогда не был против браков, да и сам понимал, что быть старой девой всяко хуже, чем выйти за самого большого, но самого противного чиновника. Лизонька не была наивной девчонкой, лишь слишком плаксивой. В этом плане всецело винил себя старший братец, ведь на него выпала большая доля воспитания младших детей. Родителей уже как девять лет не было, а потому он всё старался вырастить из всех лучших людей крайне аристократичного и светского общества, со всеразличными непременно прекрасными манерами, и умением постоять за себя. Возвращаясь к «Зарнице» почти все за столом закивали Лизоньке, на что быстро получили ответ Аякса:       — Вы же всегда знаете, что я никогда не брошу вас одних! Такое может случиться лишь при одном исходе — когда я погибну. Тогда уж имение всецело перейдёт в ваши руки, но смотрите, Царица ведь может вас разжаловать, а по дури своей (да простит меня Архонт Времени) и чины отобрать может. Вы всегда стойте на своём, никогда не уступайте этой коварной женщине, а если же дадите слабину, то собирайте всё золото и отправляйтесь к Лорду Педролино, а ещё лучше, если вы попросите помощи у Пульчинеллы. Они очень хорошие люди, никогда не откажут вам во всяческом содействии и непременно, как старые друзья приютят, а если повезёт, то и вступятся перед Её Величеством, а уж их она послушает, не даром всегда они вокруг неё бегают.       Речь чайльда сопровождалась громким плачем сестры и оханьями младших братьев, до того он говорил ужасные вещи, до того терзал душу и сердце бедных детей. Они совсем не готовы были слушать про то, что больше всего пугало человечью сущность — смерть. Ох, как же всё это было жестоко по отношению к бедным смертным.       Каждый всё пытался прожить свой век как следует: знать бегала по балам и театрам, путешественники писали труды, чертили карты, ювелиры изготавливали блестящие кольца и прочую радость дворян, повара пекли свои прекрасные блюда, а крестьяне старались просто жить. Но всё это так далеко от идеала, от истины. «Для того нам и дана душа. Рано или поздно каждый стал бы богом, только лишь бы отречься от этой всей мирской суеты, да познать вечность, как когда-то сделали архонты,» — так было написано в великом собрании мудрых речей Архонта Вечности Баал. Всегда она была права, на то ей и подарили нескончаемую жизнь. И каждый бы понял, если бы желал этого и был готов отдать свою сущность. Если бы чиновники отказались от своих награбленных сбережений, если бы аристократия отказалась от балов и прочей пошлой радости, если бы крестьяне вдруг бросили плуг, тогда бы мир непременно стал бы частью Селестии. Как жаль, что людям тяжело понять такое.       На шею чайльду просилась Лизонька. Она схватилась на него и уткнулась лицом в мундир, увешанный наградами, аксельбантами и лентами:       — Не хочу! Не хочу я вашей смерти, слышите!       Она так беспомощно затряслась, глаза её, врдуг, как две стрелы бросились на Аякса. Она подняла свой слабый, худой, женский кулачок. Её всю трясло. Худая грудь то и дело поднималась от тяжёлого дыхания, всхлипы не давали ничего сказать, толком вымолвить. Бледная ручка всё грозила в воздухе и грозила.       Аякс закрыл глаза, в ожидании пощёчины, которую сам же и заслужил, ведь в предновогодний день сказал такие ужасные вещи, так расстроил своих родных, самых дорогих и близких. Стоял он совсем выпрямившись, будто на строевом смотре. Его не трясло, он не боялся боли, ни унижений перед младшими братьями. Он, может, и сам желал, чтобы пощёчина наказала его за острые речи, за такой дурной и нетерпеливый нрав, за его самолюбие. Но ожидаемого удара не было, лишь только тихий плачь хрупкого создания, что стояло пред ним, словно фарфоровая статуэточка, украшающая праздничный стол, и которую так легко уронить и непременно разбить, да очень тяжело склеить.       Юноша совсем печально посмотрел на неё и прижал к себе, как самого верного друга:       — Лизонька, я всегда буду тут.       Он вдруг понял, что находиться на завтраке не должен, что сейчас он самое лишнее, что могло бы быть в этом доме, потому резко кинулся к большой двери. Он кинул такой виноватый взгляд на присутствующих и ушёл в свои покои, а в столовой тут же послышались громкие рыдания и крики Лизоньки, сердце которой было так растерзано, что сейчас она бы предпочла броситься со скалы и вовсе уж никогда не видеть брата. Она не злилась, лишь слишком сильно душевно страдала, когда Аякс начинал заводить свою излюбленную тему, начинавшуюся со слов «когда меня не станет» или «ежели я погибну». Девушке казалось, что он будто бы нарочно пытал её слабенькое сердечко. Но такова уж была горячая натура, он совсем не думал, как может ранить одними лишь пустыми словами, появившимися в его голове за совсем небольшой промежуток времени, но не бывшие толком обдуманными и проговорёнными про себя.       Юноша же напротив, корил себя за всё. Не нужно было так сильно распространяться о сущности своих желаний и переживаний, не нужно было сообщать о бале, нужно было и вовсе молчать в этот новогодний день. Но слова очень проблематично забрать к себе, от того и печалиться об них тоже не стоит. Хотя, по правде уж, да и откровенно говоря, Аяксу вдруг захотелось выпить и уснуть, а может даже никогда больше не просыпаться, не видеть тех заплаканных рубиновых глаз сестры, никогда не ощущать той горечи и того мондштадтского стыда, который он чувствовал именно себя. И всё ему блазнился тот самый дрожащий, слабенький, но всё равно такой пугающий, до ужаса режущий душу кулачок, которым ему грозилась Лизонька.       Ему вдруг захотелось потратить много денег, очень много. Может быть купить непременно клавесин, хотя на нём не играет ни один из членов его семьи, а может быть купить колье с бриллиантом, да подарить его какой-нибудь нищей старушке, что хромает, почти уже ничего не видит, да ещё и болеет проказой, но всё же отдать. «Вот будет подвиг. Верно, праведный и светлый, точно поцелуй младенца Юного, несмышлёного, но всё же с сущностью ангела, душой кристально чистой и с огромным милосердием, которым он готов осыпать мир, обрадовать всех, благословить на полёт даже самх скупых и негодных людей,» — вдруг подумал Аякс и пустился на ярмарку.       Но не нашёл он там никакой бедной старушки в лахмотьях, никто не шёл, хромая, посередь улицы, никто не смотрел нищими глазами на толпу богатеев, не протягивал худую, костлявую руку.       Он совсем пал духом и решил, что сегодня добру уже не бывать, этот день предназначен лишь для трат на новое платье к балу, не более, но завтра обязательно будет погода сделать что-то такое эдакое доброе и праведное, что сможет показать всю его сущность человечью и широкое снежное сердце.