1А

      Тэхен ночует в доме Паков третьи сутки кряду, спит в хозяйской спальне в обнимку с Енсу, пока Чимин ютится на крохотном диване еще более крохотной гостиной. В новом месте сон не идет совсем, затягивает омегу липкой патокой в состояние неглубокой, зыбкой дремы, чтобы снова выплюнуть через секунды в глухую темную реальность холодной зимней ночи. Реальность, в которой пахнет краской, в воздухе витает мелкая, видимая лишь в ярком свете прямых солнечных лучей, пыль.       Чимин, как любой нормальный человек, откладывает дела до последнего момента, подобно плохим студентам, что до сессии тянут чертежи, работы и лицемерные улыбки преподавателям. Альфа точно так же приступает к ремонту в детской, красивой теперь, хоть и маленькой, когда Юнги со слезами и просьбами побыть дома ещё немного, увозят в больницу. Тэхен, в отсутствие Чонгука, вызывается помочь.       Они сближаются неожиданно и очень плотно, семьями, и совместные ужины стучат в двери, шумно и громко ударяя кулаком по тонкой фанере, игрушки Енсу, частично, но весьма и весьма ощутимо, кочуют в чужой дом, а переписки о самочувствии Юнги, которому день ото дня становится все тяжелее, переполняют телефон Тэхена, приходя на смену рабочему чату, обгоняя его со скоростью завидной.       В комнату, сквозь щель в двери неуверенным, боязливым лучиком врывается свет, шум работающего телевизора. Тэхен тяжелые веки с трудом открывает, а поднимается с таким усилием, какое, кажется, не прикладывал никогда в жизни прежде. Одеяло манит назад, подушка зовет вернуться, но жизнь в другой, занятой альфой, части квартиры, просит подойти сильнее.       Прохлада пола укалывает стопы, спрятанные до этого под теплым пухом одеяла, у горячего тела ребенка, сопящего в тонкую ткань наволочки умильно. Тэхен ежится, пальцы прячет в длинных рукавах пижамы и легкой, неслышной поступью к гостиной пробирается, морщась от каждого легкого скрипа старых, на самом деле, отживших свое, половиц.       — Доброе утро, — говорит Тэхен невпопад, в плед теплый ноги кутает, пальцами шевелит, а то те совсем дубеют за какие-то считанные секунды: по квартире гуляет ветер, незаконно и беспардонно ворвавшийся незваным гостем.       Чимин в ответ странно мычит, лица от ладоней не отнимая, лишь сильнее пальцами дрожащими в спутанные сальные волосы зарывается, лохматя светлые, выпачканные так в побелке, пряди. Альфа сейчас, в минуты, отмеренные честными часами, похож на шахматного коня, ссутулившийся и белый, сгорбленный, будто на нем лежит вся тяжесть мира в довесок к собственным неподъемным проблемам.       — Все хорошо? — они никогда не дружили крепко и новостями из жизни не делились, просто молчаливо знали о существовании друг друга. Теперь, да, близки и откровенны. Откровеннее их лишь слезы бывают и улыбки. — Четыре утра, ты бы поспал.       Пальцы Чимина испачканы краской, по полу разбросаны игрушки Енсу, но живости в квартире нет, воздух отсутствует полностью, и дышать нечем совсем: легкие горят, горло спазм цепкими пальцами сжимает, пока кашель из глотки не рвется. Тэхен надеется на простую простуду и тихо, стараясь не тревожить ни Чимина, ни спящего за открытой дверью Енсу, на кухню идет, пропитанную запахом краски и обойного клея.       Тэхен наливает чай по инерции, думая, что чужая кухня кажется родной, вещички в шкафах находятся сами собой, а уходить никуда не хочется совершенно: тут люди близкие сердцу живут, свой быт строят.       Почему Чонгук не познакомил с ними ранее?       Чимин почти не реагирует, но чай, пахнущий сладко и горько одновременно, сахаром и травами, отпивает, морщась тут же, будто Тэхен туда кислоты налил вместо кипятка. Напиток греет грудь, наполняет пищевод и живот теплом, и в руках, непослушных, наконец, дрожь унимается, пусть холод до сих пор сковывает квартиру тисками льда и ветра: проветривается так к приезду крохи и Юнги.       — Да все нормально с ним будет, — выдыхает омега, скользит тонкими пальцами по сальным спутанным волосам, в которых слабый свет звёзд путается. — Сына ты уже видел, здоровый, чего переживаешь?       — У Юнги второй день температура не падает, — так искренне печально отвечает Чимин, кажется, забывая дышать: вздохи сквозь зубы выходят отрывистые, истеричные. — А он там такой маленький и один.       — Твой маленький из больницы, когда на сохранение положили, сбегал в школу, потому что детки позвонили ему и нажаловались на нового учителя, — откровенничает, смеясь невесело, Тэхен, а в ответ взгляд еще более хмурый, чем прежде, получает. — Я тебе этого не говорил.       Чимин смотрит на Тэхена так, будто чернота зрачков сама электричество станет производить, молниями стрелять в омегу, пытающегося выдавить улыбку, даже подобие рокочущего смеха, который выходит похожим на хрипы, совсем не звуки радости и веселья.       — И он не один, Чимин, он в больнице.       Ладонь ласково скользит по чужой спине: Тэхен обнимает альфу, неожиданно льнущего, потерянного, похожего на маленького слепого котенка, даже всхлипнувшего в теплую шею. Комнату наполняет запах соли, омега и сам парочку слез роняет, расчувствовавшись, погрузившись в воспоминания о том, что больно и обидно.       Юнги беременность давалась тяжело, хуже, чем совсем молодому Тэхену из прошлого, а Чимин в полной мере прочувствовал боль омеги любимого на себе. Тэхен по глазам излишне черным видит волнение, в изгрызенных кончиках пальцев находит десятки надорванных нервов и вспоминает, чувствуя горький ком в горле, себя, того, у которого рядом был Чонгук и больше никого.       — Мы с вами, — тихо шепчет Тэхен, обнимая крепче дорогого друга, что в дрожи заходится. — Сейчас Чонгук вернется, и мы все будем с вами, да?       — Спасибо, — глухо отвечает Чимин голосом разбитым. Тэхен его склеивает, хоть и пальцы режет об острые края обколотого стекла, кровью заливает засыпанный пылью пол. Пусть так, ему не больно, а вот альфе страшно до дрожи в сильных плечах и потных грубых ладонях.       Тэхен не любит, кажется, всех людей мира, но вот пять конкретных совершенно обожает: Чонгука своего, что со дня на день вернуться обещает, Енсу — отраду крохотную и сына, любимого так горячо и сильно, Юнги, который добрым учителем и другом лучшим стал за недели считанные, врываясь в привычный серый мир яркой улыбкой, ребенка его новорожденного, увиденного в окне роддома единожды.       И Чимина, что сгорбленной фигурой в мягкие диванные подушки вжимается, трясясь всем телом. Кажется, альфа давно большое обливающееся кровью сердце не открывал, а Тэхену вдруг бьющиеся сосуды продемонстрировал.       Так они и засыпают, переплетая ноги и руки, как детки в садике в разгар тихого часа, пока телевизор все еще отблески света бросает на расслабленные серые все еще лица, а темнота зимней ночи сменяется светом морозного утра. Воздух все еще пахнет краской, пыль оседает на пол тонким слоем грязи, но в груди уже нет цепкого страха. Все нормально, когда рядом есть близкие люди.