Три минуты тишины - 2

Рита Шаграй

Как-то так получилось, что после той самой моей фразы «паста, синьор», это незамысловатое блюдо итальянской кухни стало одним из наших любимых, наравне, впрочем, с макаронами по-флотски. Вот и сейчас, отправив в кипящую воду макароны, я щелкнула пультом телевизора и задумалась, выбирая между этими двумя. И не сразу поняла, что на экране мелькает череда людей в белых халатах или операционных костюмах. Я прибавила громкости, засмотрелась. И нехитрый документальный сюжет уже через несколько минут заставил меня забыть о стоящей на плите кастрюле. Врачи, которых я никогда в жизни не встречала у Лены дома, хотя, кажется, где-то на заднем плане мелькнула жена Брагина, как-то очень буднично, очень просто, очень привычно рассказывали о своей работе, но меня в этой будничной картинке поражали детали. Хубутия, говорящий о том, что боялся, первый раз забирая сердце, он же, чуть не «умерший от страха», когда его пожилая, очень пожилая сотрудница, села на спор на шпагат, а потом легко поднялась. Кто-то из докторов, сообщивший, что лучше палец отрезать, чем нерв повредить, затем попросивший: «Девяносто пятипроцентный раствор коньяка, пожалуйста», и сразу же, со смешком, извинившийся: «О, о будущем подумал». Хирург, взявший отпуск и уехавший на войну. Легендарный Байрамов — о нем с глубоким уважением говорил Андрей, — лечивший везде, где стрясалась беда или где воевали. Абсолютно невероятное спокойствие врача, говорящей, что, когда стрясается беда, надо идти на работу. А беда у нее стряслась большая: умерла дочь. Я смотрела, смотрела, смотрела. И только зашипевшая вода, выплеснувшаяся из давешней кастрюли, заставила меня оторваться от экрана. Я сливала макароны и вдруг вспомнила, когда меня также захватила работа докторов. Это было давно. Тогда Андрей был для меня всего лишь очень понравившимся доктором ВМА, и я поехала за ним в медроту. А попала на поле битвы за чужие жизни. Что я говорила ему тогда? Что я не представляла, что для него хирургия? Что не думала? Что не знала? Сейчас, отсмотрев короткий фильм, я вдруг поняла, что так до конца и не представляю, что такое для Андрея, Сашки, Леры, Наташи и Лазарева их профессия. В коридоре хлопнула дверь: Андрей с девочками вернулись домой. Я добавила к макаронам масло и вытащила из холодильника кусок сыра: ни на пасту, ни на макароны по-флотски, времени у меня не осталось.

Юлия Соловьева

Цветы я оставила в машине — гулять с несколькими килограммами хрупких цветков в руках было безумием. И мы гуляли. Москворецкая набережная, Зарядье, Красная площадь, аттракционы на площади Революции. Мы почему-то толком не говорили, а лишь время от времени перебрасывались короткими фразочками-междометиями. Наконец, нагулявшись до гудящих ног, зашли в кафе, и товарищ майор, коротко глянув на меня, заказал шампанское. Я быстро улыбнулась, отхлебнула глоток мгновенно принесенного официантом напитка, откинулась в кресле. Мне было хорошо. Мне было невероятно классно. Казалось бы, жизнь только что выдала очередной фортель: отъезд Андрея, и мне полагалось бы переживать. Но от Кости шел такой заряд силы, убежденности в правоте и правильности своих действий, что мне было абсолютно тепло, надежно и спокойно. Так, как никогда не было с Андреем.

***

Мы уже подошли к моему дому, я уже увидела темные окна квартиры, мимолетно порадовавшись отсутствию собственной грусти, когда мы заметили какую-то суету в глубине двора, на скамейке у детской площадки. И суета эта была нештатная, не подростковая, а какая-то серьезная. Мы, не сговариваясь, пошли к детской площадке. — Что ж «Скорой» так долго нет? — тихо и очень горестно вопрошала какая-то женщина. — Ему же плохо совсем! Костя сбросил ветровку мне на руки, отодвинув зевак шагнул к скамейке, стал пробовать пульс. В это время лежащий на скамейке мужчина как-то очень страшно всхрипнул и замер. Женщина заголосила, я схватила ее за руку, оттащила от мужчины и Прохорова и заговорила — это было то, что я умела и должна была делать. А Константин начал непрямой массаж и сердца. И это было то, что умел и должен был делать он. Я бросила взгляд на часы: 22.44, и дальше, успокаивая несчастную супругу пострадавшего, я смотрела на Костю и на время. 22.46. Вздулись вены на мощных руках. 22.48. На виске выступили капельки пота. 22.50. Тонкая струйка пота потекла по щеке. 22.52. По деревьям скользнули отблески «цветомузыки», а тишину засыпающего двора разорвала еще только приближающаяся сирена. 22.54. Раздался очень хриплый, но такой долгожданный стон-вздох. И мне показалось, что между Костиными руками и грудью пострадавшего проскочила какая-то искра. Искра жизни? Да нет, бред. Это вот там, вдали, кто-то щелкнул зажигалкой. 22.55. Стерев пот, Костя помогал коллегам-скоропомощникам погрузить пострадавшего, одновременно что-то негромко говоря. Женщина, с которой беседовала я, рванулась в салон «Скорой». 22.57. Костя подошел ко мне, обнял, улыбнулся, заглядывая в глаза. Я прижалась к его груди, слушая бешено бьющееся сердце, и самой себе мысленно проговорила: «Силён. Потянет.».

Елена Емельянова

Климов позвонил не то, чтобы вовремя. Но звучал он нехорошо, и я прервала совещание, позволяя Диме продолжить. — Лен, мне помощь нужна, — сразу перешел к делу тот. — Мне нужен борт с медицинским модулем. Сгонять его в Мурманск и обратно. — Ну и зачем тебе я понадобилась? Сашке не мог позвонить? — я откинулась в кресле, не понимая, почему Димка решил позвонить мне. — Понимаешь, Елена Евгеньевна, тут такое дело… — Климов замялся. — Мне нужно перевезти тело. На аппаратах. — Ну перевезем, в чем вопрос? Сашку этому учили. — Ты не поняла, Лен. В Хибинах на Восточном Петрелиусе разбилась группа туристов. Все отделались мелкими травмами, а у одного открытая ЧМТ. Смерть мозга диагностирована. А он — донор. У него нашли рукописное ДИС на донорство. И судя по всему, минимум один мой — с листа. Это вообще группа, как я понял, волонтеров каких-то, у всех такие бумажки оказались. — Все равно не понимаю, Дим. Есть согласие, изыми органы и перевози хоть регулярным рейсом. И дешевле и быстрее будет. Зачем нас гонять? — Лена, давай по старой памяти лекцию о приживаемости органов я тебе в машине прочитаю, ладно? А ребята эти бедолаги наши, москвичи. Их все равно везти придется сюда. — Хорошо Дим, — мне вдруг стало очень стыдно, даже щеки заалели. — Я сейчас свяжусь с Сашей, жди. И прости. — Проехали. Как-нибудь вечером загляну. СК. Сашка, ожидаемо, забросал меня моими же вопросами, но тоже согласился, что просьба Климова — обоснована. — Отправь своего новенького, Саш, посмотреть на него в деле хочу, — попросила я. — Ты его уже в деле видела, нет? — ехидно поинтересовался Гордеев. — Видела. Но сейчас все другое. — Согласен, Лен. Но все равно полетит кто-нибудь еще. Понимаешь, с этим поработать надо, к этому привыкнуть надо. А у Прохорова пока срабатывает армейский еще принцип: «главное — довезти». Не хочу я его ломать сейчас. Рано. — Ну сам смотри, — согласилась я. — С Климовым свяжись, согласуйте там все.

Юлия Соловьева

Я даже не удивилась, когда вечером следующего дня снова увидела у подъезда Константина с букетом ромашек в руках. Но поскольку у меня в руках были сумки с покупками, на этот раз мы поднялись в квартиру, я разобрала покупки, поставила букет в вазу — к вящему удовольствию Бантика — и только потом пошли гулять. Впрочем, я именно гулять отказалась: почему-то не хотелось мне еще один вечер провести, наблюдая, как Костя «качает» какого-нибудь очередного бедолагу, держа его, что называется голыми руками, «на зубах». Товарищ майор хмыкнул, хмыкнул как-то самодовольно, и повел меня в кафе. Заказ еще не успели принести, когда зазвонил телефон Константина, и он, бросив на меня извиняющийся взгляд, вышел из зала. — Разрешите вас пригласить? — молодой щегол тут же остановился у столика, и я, оставшаяся вдруг в одиночестве, кивнула, надеясь, что успею потанцевать до возвращения Кости. Мужская рука обвила поясницу, чуть прижимая, и я сделала крошечный шаг назад, незаметный, но столь нужный. Ибо эта рука — чужая. В ней капелька похоти, капелька мужского превосходства и рисовка. Но я уже согласилась, и слушая, как кто-то вожделеет: «ах, какая женщина, какая женщина — мне б такую» вдруг поняла, что щегол, не без рисовки ведущий меня в танце, вожделеет тоже. Глупый мальчик, что он может дать мне, если рядом со мной боевой офицер?!. Чей-то — я точно узнала, чей — взгляд обжог спину, поднялся выше, огладил шею и вдруг запылавшее ухо, а потом буквально нарисовал из-за моего плеча перекрестия прицелов на покрывшемся мелкими бисеринками пота мальчишеском лбу.  — Ах, какая женщина, какая женщина — мне б такую, — все надрывался певец, а очень темные и очень серьезные глаза кричали на весь зал: «Это — моя женщина! Не подходить! Не трогать! Убью!».

***

— Я не ожидала, что ты столь,.. — я замялась, подбирая слово, параллельно осматривая неслабые такие синяки на боках. — Сам сломал — сам починю, — абсолютно в стиле доктора Гордеева ответил Костя, — но вообще мне всегда нравился суворовский принцип. — Это ты про быстроту и натиск? — подняв бровь, поинтересовалась я. — У тебя получается!

Дмитрий Климов

К Лене я выбрался не так, чтобы сразу — несколько вечеров подряд срабатывал мой лист ожидания, и я привычно уходил оперировать в ночь. Оперировал бы и сегодня, но понял, что устал настолько, что зарежу пациента. И оперировать пошел Володя, а я поехал к Лене. На даче не оказалось ни хозяйки, ни хозяина, зато абсолютно неясно почему присутствовал расширенный десант докторов, что-то весело отмечавших. Мое появление Брагин сопроводил каким-то криком команчей, а я, взяв из чьих-то рук стопку водки, вдруг понял, что усталость ушла, и что мне — хорошо. Совсем в ночи заговорили серьезно, о профессии, и Шейнман вдруг взялся критиковать трансплантологию, мотивируя это тем, что пересадить можно все, кроме мозгов. Их, если нет — то нет. — Это ты о своей драгоценной? Ты таки взял ее на стол и диагностировал полное отсутствие мозгов? — выгнул бровь Олег, а Сашка, хмыкнув, напомнил о трансплантации костного мозга. Я же абсолютно неожиданно разозлился. — Это мне один из докторов легендарного странноприимного дома будет трансплантологию ругать? — тихонько поинтересовался я. — Логично, ничего не скажешь! — Вы о чем? — поинтересовался молодой Рождественский. — Если я правильно понимаю, то он, Макс, о Хубутии, участнике одной из первых успешных пересадок сердца в СССР, — спокойно проговорил Саша. — Нет, Саш, я о Владимире Петровиче… — О Демихове, — хлопнул себя по лбу Гордеев. — Ну конечно! Уникальный случай одновременной защиты кандидатской и докторской! Жаль, что не в Сеченовке! Собаки… — Да, собаки, — проговорил я. — Уникальные трансплантологические операции на чистой хирургии. Без химии, без нынешних препаратов. И они ведь жили. Вторые головы функционировали. — Офигеть, — абсолютно изумленно выдохнула вошедшая на кухню только что приехавшая Елена. — Кажется, я пропустила что-то интересное. Расскажешь еще раз, Дим?

Эд

— Юль, как достать кота из раковины? — голос мужчины звенел. И было непонятно, звенел он от смеха или от беспомощности. — Зачем ты его туда засунул? — Соловьева, собиравшаяся уговорить очередного прыгуна не прыгать, смотрела зверем. И я ее понимал: звонок, прозвучавший ровно в тот момент, когда она собиралась выключить свой телефон, был совсем некстати. — Он сам туда залез! — Ну так накинь полотенце на кобру — и вперед. Или жди, сейчас прыгуна снимем, вместе с экипажем поедем кота доставать! — Это ко мне, — радостно сообщила Снегурка. — Разговорчики в эфире! — прошипел из рации Денис. — Иначе я самолично всех ваших котов засуну туда, откуда ни один Гордеев не достанет!