Часть 22. ...только с вмешательством совести!
9 мая 2024 г., 00:00
А с неба глядел Неизвестный солдат, Сжимая ненужный теперь ППШ — На вечное, что не истлело в печах, На память живущих, на этот покой, На правнука, что на отцовых плечах Вослед им махал неокрепшей рукой. АК
***
Романов, рассматривая парадную разметку Красной площади, никак не мог понять, почему она настолько странная, непривычная, не похожая ни на одну, что была раньше. Коробки выстроились так нелепо, так узко, что было не ясно — кому и зачем оставили места там, за спиной… Андрей не знал, что столь же недоуменно Лена рассматривает график ее личной парадной тренировки. Ее, и не только, о том, что по брусчатке она пройдет не одна, Емельянова понимала, не понимала только, чье плечо будет рядом… Ей отчаянно хотелось задать пару вопросов делу, но гриф «ОВ» отчетливо давал понять, что ответов она не получит…***
Тренировки парада в этом году проводили на загородном полигоне, позволив провести только эту, ночную, тут, в самом сердце Родины. Причем ради нее, ради этой тренировки, сняли ограждения, которые перекрывали не просто входы на площадь, но и сам обзор…***
— Лен, — сестренка смотрела тревожно, — папа хочет, чтобы ты выпила это, — на ладони Юлии лежали таблетки. — Нет, Юлия Сергеевна, — генерал Емельянова, застегивающая сложную розетку с георгиевской лентой на лацкане кителя генерала Романова, сурово и серьезно помотала головой. — Нет. Этот день надлежит проводить только с вмешательством совести! — На Садыкова ты не тянешь, — качнул головой Андрей. — Так и у него ночь была на выбор. А у нас День. Без слова «альтер». Самый главный в году. И их все помнить надлежит отчетливо, — как аксиому выдала Лена. — Поехали, товарищи офицеры, не хватало еще опоздать!!!***
Вышедшая на Красную площадь Елена вздрогнула: она не ожидала, что ее буквально ослепят красно-малиновые всполохи яркого солнца, отразившиеся от гранита и кварцита впервые за долгое время незадрапированного Мавзолея. Колонна замерла на предназначенном месте, а Лена, смаргивая непрошенные слезы, ловила себя на мысли, что ей очень хочется наплевав на все правила, на распорядок церемонии, вытащить из кармана выключенный телефон, включить его, набрать тот самый номер и сказать только одно слово: — Спасибо! — она была уверена, что тот, кому оно адресовано, поймет. — Внимание! Говорит и показывает Москва! Слушайте и смотрите Красную площадь! Парад Победы! — голос… Левитана, а не Антона Сунцова, и грянувший за ними перезвон курантов, заставил Лену задрожать. А потом, словно задрожала не только она, с неба хлестанул сначала дикий порыв ветра, а потом потоком прорвался дождь. Дикий, какой-то абсолютно тропический, нереальный. Елене стало холодно, но короткий взгляд вокруг только глазами, без поворота головы — и она осталась стоять, ибо не шелохнулся никто, и только на трибунах произошло движение — это ветераны натягивали на себя дождевики. Им бросились помогать сопровождающие ВВ, а он сам, готовясь принять отчет министра, так и остался стоять у стойки с микрофонами. Из ворот Спасской башки показалась машина деда. Он размашисто перекрестился, надел фуражку, застегнул подбородочный ремень — иначе порывы ветра фуражку сорвали бы, и поехал навстречу Салюкову. — Парад!..***
Знаменные группы разгоняли ногами лужи, в поднятых брызгах играли тысячи радуг, но строевой шаг оставался безупречным, выработанным если не днями, то годами тренировок. — Им было хуже, — мелькнуло в голове у Лены, причем кому это «им» — тем, кто прямо отсюда шел защищать Москву в ноябре сорок первого, тем, кто шел по брусчатке в июне сорок пятого, или тому, чей плащ, как показалось, мелькнул на трибуне мавзолея — она ответить бы не смогла. Почему-то в голове был рой отчаянных мыслей. Вспоминался тот киевский дед, который стал родным всего-то за несколько минут, вспоминалась история о том, как в оккупации советские женщины едва не разбили неведомую диковину — вытащенный постояльцем-немцем термос, о том, как топотал под одним одеялом с пятилетним ребенком новорожденный… теленок, а немец грозился застрелить и его и пацана — спать ему, видите ли, мешали… Она не слышала ВВ. Она делала то, что сама себе напророчила утром — проживала этот день с вмешательством совести. Идущая впереди колонна сделала шаг, следующий — за ней, и она, печатая шаги белыми парадными сапогами смотрела, смотрела, смотрела, выдохнув только тогда, когда сама ушла вправо, оставив свою колонну, и занимая место в шеренге для рукопожатия. …И только когда последняя колонна покинула площадь, а техника на нее еще не зашла, Лена поняла, почему ей была столь странна парадная разметка: трофейная техника, уже обезвреженная и не страшная, скрывалась за спинами воинов могучей страны. Емельянова перевела взгляд на мавзолей, но ожидаемого помоста не увидела. — Правильно, пока не время, — мелькнуло в голове, а потом вспомнился тот самый репортаж из Чечни, который она описывала своим в жарком мареве южного нового года. — Мы подождем, осталось совсем чуть-чуть…***
— Жалко, воздушной части не будет, — прошептал кто-то рядом, Лена даже не поняла кто, но когда с брусчатки ушла последняя машина, с неба снова обрушился рев моторов, и Лена, запрокинув голову, смотрела на кубинский бриллиант, летящий на критично низкой высоте, так, что были видны лица пилотов, за которым трепетал дымовой триколор, да следующие за ним две машины, те, что придумала сама Лена. — Дед, ты — волшебник! — пронеслось в голове у Лены…***
Когда все закончилось, когда все букеты легли на камни городов-героев, когда Лена смогла наконец-то перекурить свои нервы, она вдруг осталась одна. — Пойдем, Ленок, — тронул ее за руку невесть откуда взявшийся Шубин, зовя вернуться на площадь, — покажу тебе горелую кошку! — Не хочу, — сразу поняла куда завет ее Егор, Лена, — сгорела, да и черт с ней! Наши умные черные — не горят — и это главное! А трофеи хороши тем, что они трофеи, и у них сегодня другие зрители! Пойдем лучше к Большому — там наше место. И кстати, где гитара?
