Молись на меня

      Два года спустя

Доума, сколько себя помнил, имел проблемы с памятью. Обратившись в демона, он быстро стал забывать лица, имена тел, с которыми развлекался, которых ел и которых тут же отправлял в свой выдуманный Рай. Доума всегда жил мгновениями, моментами — только так он мог почувствовать хоть что-то — уловить в своей душе хоть какой-то слабый интерес. Интерес к жизни, которая с рождения была ему недоступна и безразлична. Из-за леденящей мертвой скуки Доума в последние годы решил немного поменять свои же правила в своей же праздной вечной жизни. Доума еще никогда так сильно не затягивал игру. Ему еще никогда не было так… интересно. Интересно, когда же его первая и единственная любовь снова вспомнит о нем, сама вернется к нему в руки. Чтобы повторить свою жалкую попытку отправить его за собой в ад. Она же, наверное, как и он, поверила в свою особенность. Ради их нового представления Доума был даже готов немного подыграть, поддаться. Правильные мужчины ведь должны были поддаваться правильным женщинам? Все это время Доума и не думал выметать из головы Столпа Насекомого Шинобу Кочо. От одной мысли об этой глупой, но особенной женщине кровь начинала бурлить в каждой клетке тела и выходить фонтаном из всех отверстий. Доума ждал. Ждал, когда же о нем наконец тоже вспомнят. Он ведь так грезил их новой встречей: фантазировал, проигрывал в голове каждую фразу, которой он одарит в сладкой словесной прелюдии свою Бабочку. В последней битве с Шинобу Кочо, может быть, он мог бы даже умереть — лишь бы представление вышло красивым, ярким, незабываемым. Как танец бабочек. Жаль, Доума за столько лет так и не научился танцевать. И летать тоже. «Скоро вы пойдете со мной в штаб охотников. Мы уничтожим их всех вместе с родом Убуяшики за одну ночь. Я рассчитываю на вас, не подведите меня хотя бы в этот раз». После последнего собрания Лун Доума знал — его конец был уже близок. Он был близок к встрече со своей Бабочкой как никогда. Доума был больше чем уверен: на этот раз Шинобу Кочо точно чем-нибудь его да удивит. Она же готовилась, наверняка она вспоминала его добрым словом даже чаще, чем он ее. Они оба скучали и жаждали встречи — по-другому и быть не могло. Поэтому Доума тоже должен был подготовиться. В их последней встрече их души должны будут сплестись, загореться. И вместе потухнуть. Может быть, даже навсегда. Их битва будет искрометной, даже господин оценит. Господин все поймет — в вечной жизни Доумы он был единственным, кто мог досматривать любые его представления до самого конца. Мудзан-сама всегда отличался железным терпением и, видимо, особой любовью к зрелищам своего самого верного слуги. Доума всегда так думал — всегда обманывался. Как только посреди темной ночи в уши забился знакомый звук бивы, сердце Доумы зазвенело — колокольчиками. Наконец-то его позвали как преданнейшего слугу на последнюю битву; наконец-то сегодня они вместе с господином оба исцелятся от своих недугов — каждый от своего своим способом. Своей особенной девочкой. Доума летел через бесчисленные горящие комнаты, выискивая прожигающим взглядом Бабочку — ту самую, его единственную. В груди вместе с пустым сердцем трепетали вросшие в плоть лепестки, радужные глаза горели. Впервые — жизнью. Горло стянуло острой болью, Доума сплюнул забившуюся в легких глицинию. Сморгнул. И тут же оказался в тихой светлой комнате среди расцветших плавающих белых кувшинок. Среди увядших серых женщин. — Я здесь, Шинобу-чан… Слышишь? Видишь? Я дождался, — радужные глаза блаженно закатились, Доума уселся на мостках у воды, в который раз за жизнь восхитился господином и его Накиме-чан: они подготовили ему такое романтичное поле битвы!.. Шинобу-чан тоже должно было понравиться — всем ведь женщинам нравились цветы? Неважно, что они все тут были мертвыми. Шинобу-чан гореть жизнью тоже, в общем-то, оставалось не долго. Полностью растворившись в звуках битвы где-то там, в других бесконечных концах Крепости, Доума принюхался. Рот его уже давно порвался в безумной кровавой улыбке. Она была здесь, она была рядом. Она уже нашла его. Она уже была готова — умереть и забрать его с собой. Сердце Доумы снова заиграло колокольчиками, он снова прокашлялся глицинией. Чем ближе была его Бабочка, тем сильнее в его ноздри, легкие начинал забиваться приторный запах лавандового яда. Доума на рваном выдохе слизал кровь с губ. Шинобу-чан его сегодня не просто удивит — восхитит. Скрип распахнувшихся седзи — и Доума пропал, задохнулся в своих же натянутых масках. Шинобу-чан стояла перед ним — та самая, в том самом хаори сестры, имя которой он как назло уже и позабыл. Оно уже было неважно. Для него с Шинобу-чан уже ничто было неважно. — Я рад снова увидеть тебя, любовь моя. Я рад, что ты не забыла о нас. Не будем тянуть время, да? Я скучал… Больше Доума не успел выплюнуть и слова — его Бабочка, что-то запальчиво рыча, уже полетела к нему с обнаженными клинком и задравшимся хаори. Полетела на крыльях любви и ненависти — чтобы отравить своими ядовитыми объятиями, сразить его в самое сердце. Второй раз за свою отравленную, уже почти-почти оборвавшуюся жизнь.