Затерянный в садах гибискуса

      Чёрточки, из которых должны были по задумке мудрых старейшин состоять буквы книги, начинали плясать перед глазами. Свечи задорно горели и своими яркими макушками отбрасывали на страницы длинные тени, что путались со словами и разбирали до основания каждый символ, унося с собой в гипнотизирующий танец. Маленький Чонгук долго следил за кривляниями теней и букв, сидя на коленях у деда и вслушиваясь в его степенное бормотание. Он слушал… слушал… Слушал до тех пор, пока стало невозможным сопротивляться зевку, который упрямо рвался выбраться, разомкнув перед этим плотно сжатые молочные зубки и кукольные  губки. Сладко зевнув, Чонгук надул щёки и вновь уставился в книгу, уже не разбирая дедовых слов и чувствуя, как веки опускаются под тяжестью позднего вечера и яркого тёплого света. А ещё голоса, перебирающего, щупающего и пересыпающего изо дня в день, из уст в уста изречения мудрейших. И ещё танцы чёрточек и теней. Перед глазами стало расплываться, приятный, затягивающий туман поселился в голове. Сопротивляться ему совсем не хотелось. И Чонгук почти сдался, удобнее откинувшись на грудь родственника и расслабив пальчики, которыми крепко держался за рукав повседневного ханбока мужчины. Но над головой почему-то особенно громко прозвучало: «…и придёт Зверь дикий, необузданный, и да успей вознести жертву ему, люд неучёный, неумытый, незолоченный, и люд учёный, белорукий, родовитый! Должно Зверю по вкусу дар прийтись: коли примет он дар, будет люду сто двадцати годов счастие великое, покровителя землица обретёт…»       На этих словах Чонгук снова усаживается, ухватившись за рукав, вышитый серебряным тонким шнурком, ёрзает немного, чтобы найти удобную позу, и, зевнув особенно сильно и сделав «а-ам», задрал голову и упёрся взглядом пытливых, тёмных глаз в короткую, но густую бороду.       — Деда, — позвал тихо, не решившись ещё отвлекать основательно. — Деда. Дедушка. Ну де-еда-а, — Чонгук завозился активнее, чтобы перевернуться, встать на колени и заглянуть деду в лицо, но тот оказался быстрее.       — Ну, — мужчина отложил книгу на низкий стол, своим  движением напугав робкие огоньки свечей — те задрожали. — Чего завошкался, неуёмный?       — Деда, а зачем Зверь приходит? — большущие глаза, чернющие не по-человечески в таком освещении, наконец выловили уставшие и выцветшие от времени карие. Мужчина внимательно, долго смотрел на внука, будто бы мог что-то отыскать в его затягивающих колодцах, а после поджал твёрдые губы и выпрямился, глядя в открытое окно.       — Как тебе сказать, Чонгук-и…       Старейшина Чон, сам себя ещё стариком не считавший и бывший очень даже активным деятелем и выглядящий достаточно молодо, чтобы дать ему на взгляд пятьдесят, а не шестьдесят один, задумался, подбирая слова. Вопрос ребёнка был хорошим. Восхитительным!       Глубоко и медленно вздохнув, Чон поднялся с колен, придерживая внука, и, слегка размяв затёкшие от долгой неподвижности ноги, прихрамывая, направился к окну. Сегодня не было снега, как и вчера, как и неделю, и месяц назад. Зима проходит, но они не увидели ни одной снежинки за весь её период.       Старейшина подбрасывает слегка мальчишку в своих руках, чтобы разместить удобнее, и опирается свободной рукой о подоконник. Его взгляд снова направляется вдаль. Лишь бы не встречаться с глазами маленького мучителя и источника вопросов, не имеющих ответов по своей природе.       — Я не знаю, Чонгук-и, — наконец отвечает мужчина, когда думает, что ребёнок уже давно позабыл о вопросе и почти уснул в тёплых руках.       Но нет. Мальчик внимательно вглядывался в темноту ночи, а, услышав слова, повернулся и упёрся всё таким же испытующим взглядом в бороду деда.       — Почему ты не знаешь? — озадачивается он, выпячивая нижнюю губу. — Ты же так долго живёшь!       — Есть в мире загадки, ответить на которые не хватит одной человеческой жизни, Гук, — с грустью произносит старейшина.       Со стороны мальчика слышится обречённый вздох. Он выворачивается, как ему удобно, и кладёт подбородок на плечо деда, обнимая маленькими ручками за мощную шею. Больше он ничего не спрашивает и, кажется, вскоре засыпает.       Старейшина Чон ещё долго не может сдвинуться с места, невидящим взглядом глядя во тьму. Что принесёт им недалёкое будущее? Какой приговор поставит Зверь этого стодвадцатилетия народу и лично семье Чон?

***

      На постель падает парадный ханбок, вышитый золотом и жемчугом, поверх него с тихим шуршанием ложатся шёлковые нижние одежды, норовящие соскользнуть на пол. Но служанка реагирует быстрее и подхватывает ткани, ровно укладывая их обратно, чтобы не мялись, пока молодой господин медлит, растягивая и так ограниченное время.       — Прошу вас, Чонгук-ши, — молит девушка, скорбно сдвигая брови и складывая руки в замок перед грудью. — Пожалуйста, давайте начнём приготовления. Осталось сорок минут, а вы даже не накрашены…       — Не хочу, — Чонгук отворачивается в другую от служанки сторону, раскидав руки в стороны. Его спальная одежда неприлично плотно прилегает к телу и выделяет слишком худую талию и тазовые косточки, а волосы рассыпались по полу, на котором разлёгся молодой господин в протесте.       — Молю вас, Чонгук-ши, — омега падает на колени рядом с Чоном и, отводя взгляд от тела юного бесстыдника, с трудом сдерживает страдальческое хныканье, готовая и сама уже лечь рядом и забиться в истерике.       Вот только ей не простят подобную выходку — накажут десятком ударов палкой по спине и выгонят со двора старосты. Господин, растёкшийся по прохладным доскам и отказывающийся как-либо содействовать собственной подготовке к обряду, никаких угрызений совести, кажется, не чувствует. Конечно, единственное, что он может получить за своё непробиваемое упрямство, это словесный нагоняй и сутки без еды. Такие меры никогда не действовали на омегу, а теперь и подавно.       Чонгуку двадцать, и он не знает, проклинать ли ему год своего рождения и родителей, которые не могли перетерпеть годик, или же благодарить. Хотя поводов для благодарности было немного. Каких-то пять месяцев, и его бы не коснулся тот хаос, что развернулся ещё в начале декабря. Дело наполовину было в традициях, которым перечить оказалось равносильно самоубийству. Другая половина отошла к странному устройству мира. Чонгуку при распределении жребия неведомой рукой судьбы и фортуны в комбинацию к члену досталась способность вынашивать и рожать детей. В дополнение к невероятному умению шли регулярные периоды, когда хотелось зубами грызть бамбук под окном, лишь бы не чувствовать липкости, влаги, жара, зуда, боли и желания кого-то сильного рядом. Чонгук вот тоже сильный и очень самостоятельный и гордый. Но омега. Пусть на него заглядываются девушки и парни-омеги, он такой же и поделать с этим фактом при всём желании не сможет ничего. Другой стороной мироустройства вот уже почти три тысячи лет (две тысячи восемьсот восемьдесят на самом деле) являются Звери, навещающие людей на второй день нового, сто двадцатого с момента последнего пришествия, года на закате. От характера и предпочтений гостя зависит весь следующий век и двадцать лет вдобавок. Чтобы задобрить его и обеспечить себе хорошую жизнь, люди проводят древний обряд. Как он появился и когда, никто не зафиксировал, однако правила сохранились со времён старого летоисчисления. Существует лишь легенда, гласящая о том, что двенадцать Зверей — божьи посланники, помощники Всевышнего, охраняющие человечество и всего лишь забирающие то, что им принадлежит. Горем для одних и спасением для других стало появление так называемых избранных. Их немного — двадцать «везунчиков» со всего государства. Как они определяются? Чонгук думает, что это самое несправедливое, что существует на свете. В двенадцать его тёмные, как у всех, волосы стали постепенно выцветать. В четырнадцать они были похожи на обожжённую глину, а в восемнадцать приобрели насыщенный оттенок малинового гибискуса  — национального цветка страны. Любимый дедушка, старейшина, был единственным человеком, который не упал в обморок, не раскрыл рот в шоке, не бегал по поместью с истерикой, не трясся и не вылуплял глаза на омежку, который однажды утром вышел на завтрак с начавшим устанавливаться цветом. В тот же день раскрылся и его запах — очень тонкий, со свежей сладостью, еле уловимый. Мать рыдала ночью, причитая в плечо мужа о том, что «цветок смерти» проклял их малыша. Отец успокаивал и обрывал глупости на корню, чтобы не дай боже они не засели ещё и в голове Чонгука. Мальчик непонимающе смотрел на взрослых и хлопал глазками до тех пор, пока однажды вечером дед не собрался с силами и позвал внука к себе. Точно как в детстве, ребёнка усадили на колени, обняли и глубоким, степенным голосом принялись рассказывать о легенде, традициях, обрядах и предназначении. Чонгуку не нравилась перспектива быть унесённым Зверем в его логово. Он надежд не питал, в мечтах не утопал и думал в первую очередь о горе, которое уже охватило родителей, во вторую о собственной жизни. К молодому дворянину стали относиться трепетно, постепенно подготавливая. С ним будто бы заранее прощались. И Чону было противно от всего, что закрутилось вокруг него.       Но лишь до тех пор, пока не подошёл возраст так называемого взросления — прошла первая течка. И на первый план вместо суетящихся родственников и слуг, что грустно опускали глаза при встрече, начали выходить альфы. Омега не жил в вечном заточении, дворянские семьи продолжали устраивать торжества и грандиозные приёмы по праздникам. Чонгука водили на них, чтобы не засиживался, не зацикливался, не думал слишком много, не заучивался. У родителей была надежда — их мальчика могли обойти эти невзгоды, ему могло повезти. Мальчик тем временем наблюдал за представлением со стороны, ловя себя периодически на чувстве, что он всего лишь зритель в своей же жизни. Мама знакомила его с альфами, сыновьями своих знакомых, однажды даже привела девушку-альфу. С той особой Чон приятно поболтал пятнадцать минут, пока не закончились силы улыбаться у обоих. Она упорхала, почему-то признавшись ему, что у неё есть девушка, а омега остался наблюдать за чаинками в своём сосуде, не замечая больше к себе внимания. А оно было и в достаточном количестве. Чону не нравилось. Он жаловался дедушке, противился матери и грубил отцу.       Однажды ночью после очередного приёма, на котором ему постоянно прислуживал подозрительный мужчина, друг папиного друга, улыбаясь при этом в бороду, омега не смог уснуть. Выбравшись из комнаты и преодолев пост охраны, он выпорхнул в сад, миновал его и, только почувствовав ногами холодную влажность, остановился. Оказалось — забрёл в ручей. Ветер продувал тонкую чогори, вода насквозь вымочила ноги и края паджи. Но Чонгук смотрел вниз, не видя и не чувствуя ничего из этого. Всё внимание юного господина было отдано собственному отражению: волосам глубокого, насыщенного цвета, которые из проклятья вдруг перешли в благословение, радужкам глаз, варьирующим с чёрного на тёмный, притягивающий синий. Под звёздами и никогда не темнеющим летним небом, продрогнув и промокнув, Чонгук понял — даже будучи «избранным», он всё ещё может управлять своей судьбой и использовать то, что ему дано, стоит лишь поменять угол взгляда.       — Скажи, нуна… А…       Служанка, едва уловив бормотание омеги, вкинула голову, с огромной надеждой в глазах глядя на него. Её ладони, сложенные в молитвенном жесте, непроизвольно сжались и напряглись.       — Да, господин?       — Нет, ничего, — Чонгук покачал головой, задумчиво нахмурив брови на несколько секунд, и с кряхтением с раскачки поднялся на ноги, потянувшись. — Ну, начнём?       Задорная улыбка, слепящая мгновенно, снесла прочь плохие мысли девушки. Она робко улыбнулась господину в ответ и поднялась на ноги, принявшись хлопотать вокруг него.

***

      Несколько тысяч…       Чонгук в который раз одёргивает себя, чтобы не кусать губы и не соскребать с них косметический бальзам, придающий яркости. На его лице тонкий слой пудры, делающий кожу ещё бледнее, волосы старательно зафиксированы, на улице ветер, перебирающий его тёмный, ушитый драгоценностями ханбок, словно оценивая качество. Чем ближе к Лесу, тем больше людей. Чон не считает, нет. Но на глаз здесь действительно находится население чуть ли не десятка средних деревень. Это всё родственники, пришедшие проводить и поддержать тех двадцать несчастных или случайные зеваки? Омега склоняется ко второму варианту и думает, что следует запретить смотреть на этот обряд как на представление. Они буквально идут к своему концу.       Но люди продолжают приходить и занимать места поближе к началу — к довольно широкой дороге, уходящей вглубь. Отсюда первые сто метров видны насквозь, а дальше… Дальше Чонгук никогда не был. Он — сын старосты одной из провинций, его дедушка — уважаемый старейшина деревни, в которой проживает вся семья Чон, мама, пусть и вышедшая из народа, не имевшая высокого рода, невероятно талантливая и красивая женщина (чего стоит одно её умение усмирять отца или тяжёлым справедливым словом осаждать распоясавшихся гостей). У мальчика в поместье были учителя, любящие родственники и друзья — дети слуг. Он редко один выходил за пределы двора и бывал здесь, у кромки леса, лишь однажды, лет в пять. В тот вечер Чонгук увязался за дедом, спрятавшись среди каких-то объёмных котомок в телеге, но дорога показалась ему настолько долгой и плавной, что мальчишка уснул. Господин Чон заметил внука, когда вытащил очередной моток шерсти, которую увозил старому другу, жившему по другую сторону от Леса. Чонгук ехал домой, будучи отруганным и посаженным перебирать какую-то заморскую крупу, что в благодарность отдал дедов знакомый. Тогда он больше глазел по сторонам, нежели работал, и, не выдержав долгого молчания, привязался к родственнику с вопросами обо всём на свете. В том числе и о красивой дороге, которая, словно тяжёлую завесу, разделяла непроходимую зелёную стену.       Сегодня Чонгук ощущает ту же необъяснимую тягу, как и в детстве. Его будто заманивают, зазывают посмотреть, узнать, тянут за крепкую верёвку. Чем ближе он к рядам, меж которых толстым слоем налегла темнота, тем сильнее любопытство. Он проходит дальше, лавируя между людьми, просачиваясь как можно ближе.       Но его хватают за руку.       — Что такое? — разворачивается немного резко. Его необыкновенная связь с этим местом очень возмутилась такому повороту событий.       — Не спеши, дорогой, — хмурый взгляд выцепляет из его глаз то, что искал. Отец шевелит губами, очевидно, борясь с желанием поджать их. Он всегда так делает, когда задумывается и немного злится.       — Какая разница, если мне всё равно придётся пойти туда? Зачем оттягивать? — у них со старшим альфой похожий взгляд и выражение эмоций на лице одинаковое. А потому Чонгук копирует положение бровей, хмуря их.       Рядом вздыхает мама. Её мимика выражает полную безысходность, и, возможно, ещё каких-то две недели назад омега бы подумал над своим поведением и извинился. Но явно не сегодня. На что он злится? Ему и самому неизвестно. Зато, кажется, старшие всё понимают, а потому отступают.       Среди «счастливчиков» в основном девушки и три парня, включая Чонгука. Все они одеты в праздничные одежды цвета, преобладающего в их провинциях. У Чона — это очень тёмный, глубокий синий. Отражение оттенков синего можно найти практически во всём его крае: близость моря, часто тёмные ночи и пасмурное небо днём, сады с тюльпанами, фиалками, шафраном, бордовыми и почти чёрными розами, со множеством самшита и зарослями гибискуса. Их поля в основном темнеющих оттенков зелёного, а зимой и вовсе чернющие. Даже снег не разбавляет картины, нагоняющей на путников мрак. Но Чонгук любит свою малую родину, она часто является отражением его душевных состояний.       Теперь впереди, скорее всего, последняя дорога, которую ему предстоит пройти по этой земле. Лес раскинулся точно в центре, где сходятся и пересекаются друг с другом дороги всех провинций страны.       Ветер в этот день приятный, ласковый, хоть и прохладный. Он очень похож на весенний. Но в его ласке нет той искренности и простоты. Скорее обманчивая надежда на лучшее. Чонгук чувствует, как начинает слегка кружиться голова от всего.       Время проведения обряда неумолимо приближается. Они должны начать за полтора часа до заката, чтобы молодые люди успели добраться. Совет старейшин подаёт сигнал. Правитель и наследник династии вместе со своими жёнами-мужьями и детьми занимают свои почётные места, укрытые от ветра. Чонгук ловит любопытный взгляд от младшей дочери наследника и сочувствующе-благодарный от его супруга. Помолитесь за их души. Это будет намного лучше, нежели сочувствие. Оно потребуется родителям. Даже если Чону не посчастливится столкнуться со Зверем, он вряд ли найдёт обратную дорогу из чёртова Леса Призраков.       Чонгук растерянно поворачивается на голос дедушки. Это ещё одна сторона сегодняшнего издевательского мероприятия — родной человек благословляет на смерть без собственной на то воли. Если бы того требовали правила обряда, омега бы ещё принял, но это уже вмешательство его светлейшего Величества с инициативами по типу свободного голосования за то, кто от края отправится в Совет.       Мать с силой дёргает назад, в свои самые крепкие и любящие объятия, ошеломлённого мальчишку, у которого и земля из-под ног, и дыхание сбилось от одних мыслей, и узел в груди, затягивающий внутренности и перекрывающий доступ к кислороду.       Отец прижимается с другого бока, поверх маминых рук. Обнимает своего единственного ребёнка, свою вторую омегу, держит и жену. Осознание накатывает мучительно медленно на всех троих. Но толпа начинает поднимать волну, заботливо беспокоясь — где же двадцатый?       Чонгуку стоит огромнейших усилий бесшумно сглотнуть слёзы, появившиеся некстати. Он не отстраняется до последнего. До тех пор, пока отец не разжимает свою защиту и не отступает на полшага назад. Он всё-таки поджимает губы и на долгое мгновение закрывает глаза, не видя того, как жена целует в лоб их горячо любимого и всю жизнь лелеямого ребёнка. Они все сдерживаются. Боятся рассыпаться прямо здесь — на глазах друг у друга. Чонгук целует мать в щёку, глубоко тянет её родной аромат, подскакивает к отцу и делает то же самое, улыбается, как всегда им улыбался, и убегает туда, где его личная точка невозврата.       Старейшины поочереди произносят что-то на древнем языке. Один из них берёт в руки маленький острый клинок и подходит к каждому. Молодые люди склоняют головы, позволяя срезать со своей головы прядь. Разноцветный моток волос попадает в изумрудную чашу, которую держит самый главный старейшина. Туда же падает искра. Вспыхивает маленькое пламя, уничтожающее содержимое чаши мгновенно. На дне остаётся пепел. К «избранным» подходят теперь двое: один держит ёмкость, второй чиркает по безымянному на правой. Кровь — ровно три капли — разбавляет собой пепел, смешивается. Старейшина Чон с трудом удерживается на трясущихся ногах. Бормочет слова тише, чем необходимо. Третий «обход» — каждый получает знак, тонкой кистью прорисованный поверх ключицы слева. Чонгук держит голову прямо, пока его дедушка проводит кистью, обмакивая в смесь в изумрудной чаше. Он наблюдает за тем, как седые волосы шевелятся от потоков воздуха. И от его глаз не скрывается дрожь уже немолодого тела.       Старейшина Чон отходит к следующему, а Чонгук немного поворачивает голову, чтобы взглянуть, как выглядит их печать на других. Он видел такое животное в книге… Тигр, кажется. Очень похоже. Страшно.       Проходя обратно, старейшина незаметным другим знаком показывает внуку свою поддержку. Беззвучно говорит, что любит. Чонгук знает и кивает слегка.       Под торжественные звуки каягыма и флейты они, прошедшие первую часть обряда, не решаются идти на вторую. Но время не терпит, как и император. Чонгук в числе первых ступает за черту, перемахнуть которую обратно ему не дано.       Так задумала Судьба.

***

      Высокие сосны сменяются не менее величественным бамбуком, дорога, проложенная когда-то людьми, заканчивается тоже. Дальше каждый сам за себя. Если обернуться через плечо, зрителей уже не видно давно — только бескрайняя тёмная хвоя и стройные стволы, уходящие в небо. Сплошная зелень бамбука провоцирует в глазах рябь. Державшиеся поначалу вместе, все разбрелись: каждый выбрал свою дорогу, зная, что любой путь сегодня ведёт к назначенному месту.       Чонгук, наверное, слышал об этой церемонии и её проведении больше всех, поэтому имел примерное представление и шёл по тропе, вытоптанной животными. Сегодня на него не нападут местные жители, ведь он так или иначе, но предназначен хищнику намного страшнее и опаснее, чем волк или пантера. Он двигался напрямую, ориентируясь по редким отблескам опускающегося солнца, и вскоре высоченная трава закончилась: её плавно сменили нотофагусы и эвкалипты, оплетённые лианами, свисающими с них ошмётками зелёной кожи.       Чонгук склоняет голову и пригибается, стараясь как можно меньше задевать и тревожить хрупкие на вид цветы орхидей, что сплелись воедино с деревьями, на самом деле выкачивая из них влагу и просто удобно располагаясь. Чем глубже в лес, тем больше сгущается туман. Чонгук ловит себя на странном, отрешённом любовании цветами и сплетениями корней. Он не останавливается ни на миг, но шаг его размеренный, а глаза улавливают всё в окружении, насколько позволяет мутная завеса. У него на душе пугающее спокойствие. Так наверняка не должно быть. Но стоило дороге закончиться, а осознанию ненавязчиво накрыть, как на всё его существо опустилось умиротворение. Душа будто бы закрылась на сотню засовов, задвинулась в уголочек под сердцем и, словно наседка, собрала под себя все чувства и эмоции, закрывая, не позволяя просочиться и накрыть юношу ледяной волной, от сильного внешнего толчка по нервам отделившейся от всколыхнувшегося океана самосознания. Ему тихо и приятно находиться в этом промежутке, где не видно ничего вокруг в метре от себя самого, где неизвестность дышит в затылок и выдыхаемым воздухом шевелит волосы на затылке. Ему безразлично и оттого хорошо.       Полы ханбока свободно плывут по корягам и спревшим листьям, скользят поверх корней, не цепляемые ветвями и шипами, будто главный дух этого леса расчищает и облегчает омеге дорогу. Туман закачивается. Конец приходит и неровностям, спрятанным под листьями. Нет больше травы, орхидей и нотофагусов. Ступни сквозь тонкую подошву ощущают теперь брёвнышки новой тропинки. Полусгнившие и полувтоптанные, они, перехваченные толстыми путами верёвок, складываются в мост, узкий и опасно раскачивающийся. Чонгук, словно пленённый лесом, его воздухом и обитателями, идёт по мосту, не чувствуя его шаткости. Смотрит вперёд, зная наверняка — сейчас всё закончится. Туман, сопутствовавший орхидеям, будто бы не исчез, а поселился в голове. Чонгук не запомнил, как позади остались опасный мост и короткий промежуток тропы, а прямо перед ним разрушенное и истлевшее больше, чем наполовину, поместье. Он слышал об этом месте. Слишком давно, но здесь жил один высокопочитаемый дворянин. Он хотел уединения и гармонии, а потому построил свой не особо большой, но невероятно красивый дом тут, за стенами деревьев. Говорили, что он был нелюдим, но безумно талантлив, и душа его лежала к музыке. Никто не мог сравниться с ним. Как никто и не видел его последнее десятилетие перед приходом Зверя и сменой цикла. После — тоже. Позже люди пришли к выводу, что дворянин умер или попался дикому животному. Его поместье после загадочной смерти хозяина стало местом сбора.       Чонгук стоял поодаль, не решаясь или же не желая подходить к остальным, со страхом и тревогой озиравшимся и шугавшимся. Наверное, он бы тоже сходил с ума от неизвестности, не сработай его организм в защитном жесте притупления восприятия внешних раздражителей.       Солнце отсюда не было видно. Но по темнеющим теням и нарастающему холоду было понятно, что оно уже совсем близко к своему заходу. Ещё чуть-чуть.       Отрешённо наблюдая за нервными дёрганьями собратьев по несчастью, Чонгук внезапно выловил в своей голове мысль о том, что погибнуть от лап Тигра не так уж плохо. Ведь это произойдёт быстро, так? Он не испытает особых мучений или же потеряет сознание от болевого шока. Что будет дальше — не имеет значения.       На темноту накладывается туман. Руины поместья, оплетённые красивыми, но неизвестными Чону растениями, тоже перестают быть видными. В душах омег, альф и бет нарастает паника. Она колышет их сознание, словно поднимающийся ветер раскачивает кустик подснежников, одиноко стоящих в поле и ищущих поддержку лишь друг в друге. У них невероятно тонкие стебли и нежные лепестки, по большей части ещё не раскрывшиеся. Но ветер это не заботит.       Приближение Зверя чувствует каждый. Люди вздрагивают и таятся. Растения почтительно кланяются. Туман редеет, но не сходит совсем. Последний красный отблеск уходящего солнца первого дня нового года, его Чонгук то ли видит, то ли чувствует и так явственно представляет. Но звуки, еле улавливаемые слухом, вытряхивают из души и головы всё. Остаётся мороз, прокалывающий, будто рваные раны сшивают наживую.       Раскатистое. Глубокое. Грудное. Тихое. Запугивающее.       Рычание.       Кто-то падает, расставшись с сознанием, и глухо ударяется о прогнившие деревяшки пола.       Чонгук внезапно начинает слышать собственное дыхание. Оно тяжёлое, поверхностное, не успевает дойти до лёгких, как тут же выталкивается обратно. Такое громкое.       Где-то совсем рядом, незримое и другое. Глубокие и ровные вдохи и выдохи. Зверю даже бегать не надо: добыча вот она, стоит, замершая и обомлевшая, вне себя от страха. Наверное, так ему вкуснее. Страх для хищника сродни пряностям у людей. Омега думает так, напряжённо прислушиваясь. Он ещё не ощущает особого трепета, но в груди уже что-то копошится, противное и холодное. Мерзкое ощущение.       Парни и девушки разом подбираются в жалкую кучку, подхватив бессознательных. Жмутся друг к другу, будто бы это спасёт их. Какие же глупые дети. У Чона максимально напряжён слух. Он смотрит настороженно, быстро бегая глазами по белой мути тумана, и маленькими шажочками отходит к остальным. Омега думает о том, что всё это сейчас похоже на игру, которой он с друзьями развлекался в детстве: есть водящий и остальные игроки, а ещё ограниченная территория. Основная масса бегает по этому кругу, уворачиваясь от мяча. Кого вышибли первым, тот следующий вóда. Разница лишь в том, что в игре нельзя переступать границу. Чонгук медленно сглатывает, чувствуя, как заволакивает тягучей слизью горло. Страшно издать лишний звук. Омега отступает и почти прижимается к остальным, вглядываясь в предположительное местонахождение зверя — то, откуда были слышны рычание и дыхание.       Ему и в голову не могло прийти, что с ними будут забавляться, словно с мышатами, оставшимися без матери.       Кто бы вспомнил, находясь у гибели под клыками, что Зверь этого стодвадцатилетия  — Тигр.       Сглотнуть получается не сразу. Раскатистое урчание за спинами прижимает мощными лапами перепуганные сердечки к мокрой земле. И отпускает. Оглушающей волной катится игривый рёв. Звук хватает душу за крылья и вытряхивает всё то, что она так старательно прятала. Головы резко поворачиваются вслед за раскатом, руками сковываются друг за другом, цепляются, словно бы способны спастись таким образом.       Чонгук судорожно вспоминает всё, что знает о тиграх. Они не подают знаков присутствия на охоте, подкрадываются незаметно с подветренной стороны. Но этот ведёт себя странно, урча и рыча. Перемещается катастрофически быстро и дышит громко. Шагов не слышно, как если бы он не касался земли лапами. Существо точно играет с ними, сводит с ума, управляя незримо, скрывается, не стараясь ни капли, оперирует страхом и тащит, тащит из сердец всё до безумия, оставляя крошечный остаток.       — Хочу умереть, — едва слышно, но Зверь отвечает животным хмыканьем. Смеётся, очевидно.       Точно. Издевается и играется жизнями перепуганных и готовых поскорее отдать души кому угодно, лишь бы не мучиться. Чонгук отчего-то думает, что не будет всё настолько просто. Разве смерть — это то, что нужно Духу, чтобы насытиться на целый век? Кровь? Нет, мало. Тело? Что он может с ним сделать… Преданный слуга, удерживаемый диким страхом? У них нет никаких особых способностей для этого. Душа?..       Движения замирают. Мерзким холодком бежит по позвонкам предчувствие необратимого. Оглушающая тишина, вытягивающая последние крупицы разума, оседает на плечах и давит собою, давит к земле беспощадно.       С подветренной стороны.       Чонгука ведёт. Он дёргается, оборачиваясь, отшатывается, остальные бросаются в рассыпную, громкий визг, крик, рык, раззодоренный поведением глупых людей. Прыжок с той самой стороны.       Всё мешается за мгновение. Всё разрозненно и разноцветно. Туман впитывается, поглощается деревьями. В сумраке всё видно. Кто куда бежит, кто о чём молит, кто падает, кто навсегда поручает жизнь Лесу. Перед глазами Чонгука будто бы все преграды стали прозрачными. Он лежит на влажных листьях, на впивающихся в спину обломках догнивающих досок. Видит перевёрнутую картину, но чёткую до боли в голове. Фантомная тяжесть появляется на теле постепенно, а омега смотрит, как почти все, с кем он был здесь, погибают, не успев скрыться. Если дёрнется, уверен, — умрёт. У них была иллюзия возможности побега. Он упал на месте. Сердце колотится, требует попытаться, умоляет спастись. Разумом Чонгук понимает, что стал добычей.       Воздух медленно просачивается в лёгкие. Глаза закрываются. Обманчивое смирение окутывает вновь.       В темноте заканчивающегося дня ханбок становится чёрным. Позолоченный пояс, не сдерживаемый более слабым узлом, позволяет полам верхней одежды распахнуться и выстелиться поверх холодной зимней земли. Стройные лапы ступают аккуратно, не задевая ткани. Между двумя телами остаётся пространство, но оно не даёт дышать, ложась на грудь омеги грузом страха. Чонгук не открывает глаз — и так чувствует, как его тело, крошечное по сравнению со вторым, полностью скрывается ото всего мира. Передние лапы останавливаются на уровне головы, что-то сильное ведёт по его ногам, трогает то одну, то другую, слегка хлестая. Чужое дыхание сдувает с лица малиновую чёлку, мокрую от пота и осевших капель воды. Омега едва сдерживает судорожную дрожь — Зверь наклоняется слишком близко, тянет воздух, глубоко вдыхает запахи, шерстью щекоча щёку Чонгука справа. Мальчишка готов умереть, а у Тигра грудной тихий рокот от привкуса, осевшего конденсатом на языке и глотке. Тепло чужого присутствия перемещается. Чон поджимает губы, почувствовав прикосновение шерсти. Тигр, странное существо, Дух — как угодно — склоняется к другой стороне его шеи и щекой чуть давит, заставляя повернуть голову и дать полный доступ.       Сейчас укусит и прекратит мучения, думает Чонгук, зажмурившись на секунду до бликов перед глазами и приоткрыв веки. Он видит в синей полутьме мощную лапу, белую с чёрными полосами. Чувствует выдыхаемый воздух, сильным потоком разгоняющий короткие волосы с шеи и уха. Быстрое, влажное прикосновение к холодной, мокрой от пота коже. Омега знает, уверен, что это такое. Но зачем Тигру его запаховая железа? Разве не артерия или ярёмная вена ему нужна?       Чонгука берёт неконтролируемый мандраж. Пальцами крепко-накрепко зажав предательский поясок, он бегает глазами в панике по лапе и далёким развалинам, почти не видным в темноте, по теням, не пугающим совсем. Весь страх сосредоточен над ним. Чон вдруг ощущает свой собственный запах, никогда особо не выделявшийся из пёстрого букета других. Тем более здесь, в Лесу, где свежий ветер, цветы среди зимы и вечнозелёные деревья. Гибискус, свежий, сладкий, такой же, как молодая весна.       Чонгук готовится принять конец, ведь в его аромате сладость перекрывается горькостью, кислостью чая каркаде. Всё это страх, не поддающийся управлению.       Заполошное сердцебиение, сильный запах паники, тьма — всё это вмиг перекрывает собой тихий полухрип. Фырканье, хмыканье, лёгкое раздражение — что угодно или всё вместе. И опускающееся тело. Рефлексы действуют быстрее, и Чон впервые встречается с яркими, светящими голубизной глазами. Чёрные кривые расчертили белый фон, расходясь от морды назад. Полукруглые уши дёрнулись на движение жертвы. Отвести глаза не остаётся сил. Тигр опускается, собой придавливая так, что невозможно выбраться, но терпимо держаться. Первая волна вибрации расходится по огромной туше и передаётся Чонгуку. Величественная кошка хрипло, страшно мурлычет. И позволяет своему запаху разойтись. Уловив аромат чайного дерева, прохладный и немного горький, омега судорожно, неровно выдыхает.       Перед ним сильный альфа.

***

      — Серьёзно?.. — высокий, стройный темноволосый мужчина повёл носом по воздуху, принюхиваясь.       — Я это понял ещё тогда, когда он только поднялся, — хмыкнул молодой человек, сидевший на полу у столика.       — Тэ-Тэ вернулся, — сидевший в кресле выпрямился и отставил чашку на подлокотник.       — Да уж, учудил он в этом веке, конечно, — развернув широкие плечи, ещё один мужчина кинул быстрый взгляд в сторону дверей и вернулся к книге, положив ногу на ногу. Он вздохнул, пытаясь поймать ускакавший смысл строк, но мысли теперь были заняты поступком друга, а обонянию мешал чужой запах.       — Чёрт, этот мелкий… — из-за кушетки с вырезной спинкой поднялась рыжая макушка, тряхнула волосами, разлепляя их, и недовольно забурчала.       — Да ладно вам, — в большой зал зашёл человек ослепительной красоты и недовольно осмотрел всех, притопывая ногой в какой-то свой ритм. — Ему повезло, и не нам решать, как поступить в такой ситуации.       — Ты, конечно, отчасти прав, — к дверному проёму позади привалился ещё один, сложив руки на груди. — Но что он дальше делать будет с этим?       — Как только что сказал Джин, — тот, что сидел в кресле, состроил недовольное лицо и отложил книгу. — Не нам решать, что будет делать Тэхён. Уверен, он сумеет взять ответственность за свой поступок.       — Джун, прекрати напрягать зрение, — названный ранее, потеряв всякий интерес к актуальной для мужчин теме, стремительно пронёсся в другой конец комнаты всего лишь для того, чтобы отвесить Намджуну смачный подзатыльник.       — Ауч! — пострадавший поморщился, явно переигрывая.       — Вы такие очевидные, — закатил глаза мужчина, поднявшийся из-за дивана.       — Юнги, подай, пожалуйста, воду, — не глядя в его сторону, прокричали от столика.       — Чимин, по-моему, ты обнаглел, — Юнги скрипнул зубами.       — Му-му-му, — ради того, чтобы увидеть разъярённое лицо, Чимин развернулся и скорчил несколько рожиц, веселясь с ответной реакции.       — Кукареколку закрой.       — А то что?       — А-ну заткнулись все! Тэ, кажется, идёт сюда.       Сокджин, вклинившийся в спор, чтобы прекратить его, быстро сменил тон и поднял палец вверх, призывая к молчанию. Одиннадцать пар глаз обратились на ту сторону зала, где была вторая дверь, ведущая прямиком в мир людей.       Прошло по меньшей мере три минуты перед тем, как её плавно толкнули. Показалась белая в полоску морда с длинными усами, розовый нос и пронзительно-голубые, ошалелые глаза. Тигр грациозно прошёл в помещение, стряхнул с хвоста снег и, не глядя ни на кого, побрёл в сторону лестницы. На спине у него, крепко облепив конечностями, разлёгся человечек. Именно человечек, который меньше раза в два с половиной длины тигринного хребта.       — Тэ, ты нам рассказать не хо-       На говорливый рот распетушившегося Чимина легла горячая ладонь Юнги. Первый хотел было возмутиться, но ему стоило встретиться с по-настоящему злым взглядом, и запал его тут же будто ливнем затушило. Он надул губы, касаясь ими кожи чужой руки и вперил обиженный взгляд вслед Тигру, что нагло проигнорировал всех и просто пересёк зал, чтобы попасть на свою территорию.       Когда же и та дверь тихо прикрылась без единого внешнего толчка, обслюнявленная ладонь скатилась с пухлых губ, размазывая слякоть по подбородку и одежде возмутителя спокойствия.       — Эй ты, в конец озверел, бычара?! — заверещал Чимин, выпрямляясь.       — Господи, да отстань ты, — вновь закатил глаза Юнги и прошёл мимо.       — Нет, ну вы видели это? — «пострадавший» с огромными глазами обратился к остальным, ища поддержки.       — Пак Чимин, угомонись, — тихо рыкнул Намджун, потирая переносицу.       Пак хмыкнул и покинул комнату, махнув перьями, повылазевшими от чрезвычайной эмоциональности. Юнги проводил его нечитаемым взглядом и вернулся к своему поиску удобного места для сна.       — Кажется, он сам в замешательстве, — Сокджин присел на подлокотник, подвинув своим бедром руку Джуна.       — Думаю, надо пока оставить его, — кивнул тот, медленно отводя замерший взгляд от двери и, чтобы как-то сгладить воцарившееся неуютное молчание, растревожил пальцами всю свою ярко-красную укладку и обернулся к оставшимся: — Мы с вами так и не решили, что будем делать с северной провинцией.

***

      Уложить омегу в свою постель — самое глупое решение, но единственно верное из всех тех, что скудненько и с огромной неохотой приползали в пустую голову. Кажется, у умных мыслей тоже боязнь белого листа, как у некоторых творцов. Или это у Тэхёна боязнь сделать что-то не то перед омегой?       Стоит, наверное, поправить самого себя. Перед своим омегой.       Грязный, влажный ханбок расстелился поверх постели, своим тёмным синим, переходящим в чёрный, заставляя лицо мальчишки выглядеть ещё белее, чем на самом деле. Тэхён хотел бы так думать хотя бы потому, что не имеет представления, что делать в других, более серьёзных случаях.       Взгляд плавленным золотом сталкивается с ярким, насыщенно-малиновым гибискусом чужих волос. Люди почти век уже как коротко обрезают волосы. У них это считается красивым. Тэхёну вот тоже пришлось свои русые, временами  перетекающие в медный, обкромсать кухонным ножом, который успел стащить из-под руки у Сокджина. Но то был глупый бзик, желание не отставать от людей. А на шикарные локоны этого юноши Тэхён не прочь бы посмотреть. Это было бы восхитительно, думается ему.       Созерцание не может длиться вечно.       Тигр вздыхает, степенно помахивая массивным хвостом, и бредёт в другую комнату с огромной неохотой. Помимо того, что он Дух, хранитель человечества от второго, противоположного мира, Тэхён ещё и сам немного человек. И в нём в соответствии со сложной системой мироустройства живёт под боком у полосатого дикаря альфа. Они очень похожи и действуют во многом сообща, пересиливая своего хозяина. Тэхён бы их с радостью рассадил по клеткам и закрыл чем-то чёрным, чтобы не видели друг друга. Но это всё — его части. Без этих прибалбешенных будет уже не тот Ким Тэхён, которого все знают, не тот Тигр.       Стоит соединить дверь с косяком, как она исчезает с глаз, на её месте — ровная поверхность стены, выкрашенная подобно зелёной оливе. Кости с течением столетий перестаёт ломать, боль едва заметна, когда одни втягиваются, другие становятся тоньше, третьи, наоборот, отрастают. Шкура быстро виснет и становится кожей, вместо шерсти — волосы, вместо лап и когтей — руки и ноги, хвост и уши остаются, расслабленно колеблясь. В большую, высеченную из мрамора ёмкость прекращает литься вода. Ступая по ошмёткам от собственного тела человеческими ступнями, Тэхён перекидывает одну, затем вторую ногу, и с наслаждением опускается в кипяток. Его зверю не очень нравится подобная температура. Зато ему — да. Наслаждаясь, Ким думает, что хотя бы в такой мелочи может опираться лишь на своё мнение. И ведь ему ещё только предстоит поговорить с упрямым хвостатым и этим наглым альфачом. Что за поведение такое — учуял, увидел, завалил, забрал? В этой системе явный промах со стороны Всевышнего. Но на него Тэхён ни за что ничего валить не будет. Хотя бы потому, что его могут покарать. Ну и ещё потому, что отныне его спальня ему не принадлежит. Тигр мурчит слишком довольно при этой мысли, а Тэхён шикает на него и хватает с бортика кадку с густым бальзамом. У него теперь нет спального места, зато появились новые проблемы.       В обязанности Духа входит защита людей от потусторонних вмешательств, а для этого сам Зверь должен быть силён духом, а человек в нём умным и спокойным, умеющим договариваться со всеми вокруг. Вообще идеальный хранитель обладает целым рядом качеств, но по этому вопросу лучше обращаться к Намджуну, Субину или Ёнджуну. Никак не к Ким Тэхёну, дух которого явно пошатнётся, стоит существу в соседней комнате открыть глаза.       Думать о том, чем порадует ближайшее будущее, крайне страшно на самом деле. И пусть эта полосатая скотина смеётся, похлёстывая хвостом бедро Тэхёна под водой, ему самому хочется разреветься. Останавливает то, что февраль — это слишком рано для дождей, а пойдут именно они, учитывая начавшее покачиваться состояние. И как прикажете ему царствовать, если про привычный уклад пора позабыть и думать теперь надо не только о миллионах чьих-то жизней и их спокойствии и благополучии, но ещё и о человечке с угольным сиянием в глазах?       Тэхён спускается в общий зал, где обычно проводят свободное время все хранители, разбитым и задумчивым. Он не реагирует на встревоженный вгляд Намджуна, вопросительный — Субина, грустный — Сокджина, игнорирует подколки Марка и проходит мимо раскудахтавшегося Чимина, который вновь словил подзатыльник от Юнги. Хосок молча уступил ему место у огня, а Бомгю и Ёнджун зачем-то притащили ему грелку, уложив её в ноги. Самые мелкие — Тэхён и Кай — не рискнули подходить близко. И все в комнате затихли в ожидании.       Тэхён пытался не замечать их. И первое время, а именно две с половиной минуты, ему это удавалось без труда. Но затем взгляды стали напрягать, а это в его нынешнем положении очень опасно — может отразиться на людях.       — Ну что? — собрав мысли в кучку, рявкнул он, обернувшись так резко, что Чимин, до этого неслышно пытавшийся поставить свой стул на две задние ножки, шумно сгрохотал на пол, вдобавок ещё и завизжав.       — Тэхён, чтоб тебя!.. Чтоб тебя твой истинный по расписанию к себе подпускал! — Пак злобно зыркнул в сторону друга, но его угроза рассыпалась, ударившись о страшный взгляд. — Да пошутил я!       — Боже, закрой его, — Юнги поднял голову и руки к потолку, будто готовый вот-вот упасть на колени, чтобы неустанно молиться.       — Так, оба захлопнулись, — гаркнул Сокджин, с кряхтением вытащив из-под себя ногу. — Тэхён-а, ты в порядке?       Ким тупо уставился на старшего, заторможенно моргая, и не сразу понял, что там и кому сказали.       — Значит так, — не дожидаясь ответа, Джин соскочил с кушетки. — Субин, Кай, сегодня ваша очередь накрывать на стол. Поговорим за ужином. И принесите то вино, которое Марк решил от нас спрятать на прошлый новый год!       — Что? Нет! — выше названный, как только осознал сказанное, ринулся за духами Свиньи и Овцы, активно жестикулируя и причитая.       — Ох, — Сокджин, стоило источнику шума отдалиться, повалился обратно на нагретое место, потирая переносицу. — Тэхён, всё так плохо?       Тэхён дёрнулся на звук своего имени и долгим взглядом вперился в лицо духа Обезьяны, будто бы принимая какое-то сложное решение в мыслях.       — Я не знаю, — всё-таки хрипит он.       Вся его мощная, высокая и ладная фигура вдруг становится маленькой, сжавшейся, потерянной.       Намджун поджал губы, внимательно смотря на тигра. Джин больше не спрашивал. Тэхён молчал, подвисая и то и дело ныряя глубоко в себя. После ужина, когда все разошлись по своим чертогам, он пробрался к Хосоку. Тот и не думал ложиться, обложившись подушками и книгами. По всей его комнате были расставлены свечи, наполнявшие помещение лёгкими тёплыми ароматами.       Стукнув по двери один раз для соблюдения норм приличия, Тэхён отодвинул бамбуковую с бумажной вставкой заслонку и, оглядевшись, скрылся за нею.       — Надеюсь, ты не против.       Хосок оторвался от увлекательного текста и захлопнул книгу, не глядя швырнув куда-то на футон.       — Конечно. Садись.       Он отодвинулся немного, освобождая место, и, пока Тэхён разувался, стянул одеяло, чтобы, как только тот усядется, укутать его.       — А теперь можешь пожаловаться, я внимательно слушаю, — Чон улыбается, сжав плечо Кима в знак поддержки.       Тигр набрал полную грудь воздуха и медленно сцедил его, настраиваясь на разговор.       — Я растерян, — выдаёт он удивлённо для самого себя.       — Это видно, — хмыкает Хосок.       — И я не имею ни малейшего понятия, что делать, — вздыхает обречённо. — Хоби, — тянет жалобно, строя скорбное выражение.       — Что ты смотришь на меня так, будто я каждое столетие встречаю истинного? Это только ты у нас такой везучий.       Тэхён дует губы, руша тем самым любые ассоциации себя с грозой хищников. Хосок смеётся и с размаху хлопает его по спине. Ким подаётся вперёд, вскрикнув, и зло рычит в ответ.       — Киса злится? — усмехается Чон.       — Сейчас эта киса повыдёргивает жеребцу всю гриву, — скрипит зубами Тэхён, почти отпуская себя и позволяя когтям показаться.       — Всё, всё, мы отвлеклись, — успокаиваясь, Хосок на всякий случай отодвигается ещё немного. — Я, конечно, не настаиваю и решение всегда за тобой, но случись со мной такая ситуация, я бы, наверное, сначала поговорил с омегой.       — Ка-а-ак мне с ним разговаривать? Ты представляешь вообще: заходит какой-то непонятный альфач и начинает максимально серьёзно заявлять свои права на тебя. Какая реакция у тебя будет в таком случае?       — Я бы в таком случае ударил посильнее и добил лежачего. Но ты ни в коем разе не должен «заявлять свои права». Я не знаком с твоим омегой, но он выглядел ранимым. Для начала завоюй его доверие, а потом всё само пойдёт.       Тэхён обречённо хнычет, упираясь лбом в колени.       — Это такая странная ситуация. У него наверняка очень много вопросов и он захочет домой, к родителям. Но я не могу отправить его на родину. И он напуган. Точно напуган. Что же делать? — альфа хватается за густые, русые волосы, оттягивая их клочками.       — Успокойся сначала, — Хосок чуть повышает голос для большей убедительности. — Проблемы решаются по мере поступления. Так что прекрати надумывать и иди спать.       — Я уже пришёл. Спать.       — Чего?.. Не-не, друг, ты что за альфа такой, если из собственного чертога сбегаешь, лишь бы не видеть своего омегу?       — Он не мой.       — Ещё не твой. Но тебе стоит постараться. А то у нас минимум три кандидата найдётся на твой цветочек.       Тэхён подвис, пересчитывая в уме. Хосоку хватило мимолётного взгляда на его растерянное лицо с приоткрытым ртом, чтобы скатиться с футона в приступе неконтролируемого смеха.       — Ты?.. Ты тоже?..       — Ничего личного, Тэ, — подхихикивая, развёл рукам Чон и едва успел укатиться от взбесившегося тигра, прыгнувшего на него с раскрытым одеялом.

***

      Встречать утро второго дня нового года — это… Чонгук видит в окне плотные, вызолоченные облака, политые сверху чем-то прохладно-розовым, на секунду встречается взглядом с ослепляющей дневной звездой и теряется. Он бы ни за что не поверил в то, что всё ещё существует, живёт, дышит. Окружающая обстановка больше похожа на описание рая, нежели реальность. Но бьющееся сердце и ломота в теле, грязь на одежде и руках — эти факты буквально встряхивают его за плечи и хлёстко ударяют по щекам. Ты жив! Ты дышишь! Они кричат ему об этом, и биение усиливается, дыхание ускоряется, голову пронзает резкой болью, а перед глазами причудливая кровать и стены, оклеенные чем-то заморским, плывут и кружатся, сливаясь и наезжая друг на друга, раздваиваясь или сливаясь. Чонгук встряхивает головой и, не удержав равновесие, падает на колени, не дойдя до постели.       — Что такое… — шепчет одними губами, опираясь одной рукой о пол, другой держа голову, которая вмиг потяжелела.       Мысли и воспоминания, получившие негласное разрешение, мощным потоком ринулись занять внимание молодого господина.       Руки с длинными тонкими пальцами, украшенные разной формы кольцами появились словно бы продолжение вчерашнего. Они теплом легли на трясущийся холод рук Чонгука, слегка сжав, поднялись выше по рукавам. Сильным, плавным движением его без особых усилий подняли вверх и усадили на мягкую поверхность кровати. Едва слышные шаги обогнули мебель. Опущенный взгляд зацепился за кончик посона, волной от движения изогнулась пола шёлковой накидки, очень похожей на верхний слой ханбока. Чонгуков взгляд споткнулся о линию челюсти, чётко выделенную.       Чайное дерево. Слабые нотки чего-то молочного и особая прохлада с горечью.       Омега вздрагивает, а альфа сгибается вдвое, присаживаясь на низенький стульчик перед ним. Золотой, варьирующий с вкраплениями льдисто-синего (потому что одному засранцу тоже любопытно) случайно сталкивается с угольным. Юноша тут же уводит глаза, а по шее расходятся красные пятна. Какой красивый перед ним человек…       — Как твоё имя? — голос звучит очень мягко, но от него всё равно веет напряжением.       Чонгук покусывает изнутри губу, гармошкой нервно складывая маленький кусочек своей одежды.       — Чонгук.       — А моё — Тэхён, — он может поклясться, что слышит улыбку! И вскидывает голову, чтобы поймать такой момент.       Чонгук общался с альфами, но отчего-то весь мнимый опыт забывается тут же. У мужчины перед ним губы растягиваются в необычную форму прямоугольника. И он кажется очень простым и добрым, ласковым. Появляется желание довериться. Но Чонгук одёргивает себя, чтобы не сделать глупость. Он слишком доверчивый и наивный.       — Приятно познакомиться, Чонгук, — Тэхён склоняет голову, дабы поймать наконец испуганные глязёнки.       — И мне приятно, — бормочет мальчишка, искусав свою губу до крови.       — Давай пройдёмся? Я покажу тебе свой чертог. Сейчас он особенно красив.       Но омега качает головой отрицательно и вдруг подтягивает ноги к себе, отползает вглубь кровати и прижимает коленки к груди, поглядывая настороженно. Коту и правда досталась мышка? Или же кролик.       — Я не хочу уговаривать тебя, — Тэхён выпрямился, мрачнея. И улыбка померкла. — Могу представить, какой страх ты пережил в тот вечер, но и тебе придётся понять, что теперь ты не вернёшься в прежнюю жизнь, как бы того не хотел. В этом некого винить. И бежать отсюда бесполезно. Знаешь, где мы находимся?       Очевидно отрицательные мотание подбородком.       — В Чертогах Хранителей. Ты мог слышать о них из сказок про двенадцать духов, оберегающих человечество. Вероятно, ты бы хотел вернуться к родителям. Но это невозможно. Причина не в том, что этого не хочу, например, я, а в том, что Ворота открываются только на закате первого дня нового года.       — Раз в сто двадцать лет? — тоненький, хриплый голосок омеги разом сшибает с альфы всю напускную спесь. Он замолкает, глядя в открытое грустное личико, в сияющие от слёз глаза. У него появляется одна очень сильная потребность.       — Прости, — Тэхён опускает голову на свои сцепленные в замок руки. — Я бы правда сделал всё возможное.       — Ничего. Не извиняйтесь за то, чего не делали, — Чонгук такой добрый и искренний, вытирает рукавом нос и глаза и двигается немного ближе.       А Ким на него, как на пришествие Господа, смотрит и рот уже было открывает, да сказать ничего не получается.       — У вас… Приятный запах, — и смущается. Зачем ляпнул?       Тэхён криво усмехается. Получается грустно.       — У тебя тоже, Чонгук.       — Ваше предложение ещё действует? — добивает нещадно.       Альфа тупит, застанный врасплох.       — Вы предлагали прогуляться, — и уже не настолько уверен в себе, нервно сжимает между пальцев длинный тёмно-синий рукав.       — Да, верно, — Тэхён суетливо вскакивает. Но самого себя одёргивает, видя юношу, разбитого, витающего в тяжёлых мыслях. К тому же голодного (наверняка) и грязного. — Сначала тебе стоит искупаться и позавтракать.

***

      Чонгук языком смачивает пересохшие и оттого потрескавшиеся губы, затягивая пояс. Тэхён выдал ему такую же, как у него, накидку с глубоким капюшоном и назвал это халатом, объяснив, что это заграничное название, но одежда почти идентична корейской. Ещё ему была выдана немного необычная чогори с пуговицами — рубашка и привычные паджи. У Тэхёна в комнате всё необычно и интересно. В Чонгуке, когда он остался наедине с собой в купальне, проснулось острое детское любопытство, но он старался изо всех сил сдержать его и запихнуть обратно. На размышления времени практически не оставалось. Он, строго следуя инструкциям хозяина дома, взял указанные склянки с ароматными маслами, использовал не так много воды, как делал в родительском гнезде, и вообще действовал быстро, чтобы не заставлять ждать. Когда он мышкой вылез в уже знакомую спальню, в пространстве между окном и кроватью появился низкий столик, а на нём всё уставлено блюдами.       — Абсолютно всё в твоём распоряжении, — произносят позади слишком близко.       Чонгук вздрагивает от импульса, прошедшего по всему телу и дожидается, пока альфа первым пройдёт и сядет.       — Забудь о дурацких правилах и просто ешь, Чонгук, — нахмурился Тэхён, поняв, что омега не спешит действовать.       Чон совершил быстрый поклон, который Ким просто не успел предотвратить, и, подобрав рукава, схватился за палочки.       — Спасибо!       — Жуй уже, — Тэхён по-доброму закатил глаза и сел напротив, одну ногу подложив под себя, а другую согнув и притянув к груди. — В моём чертоге уж точно нет места глупым правилам. Просто делай, что нравится.       Чонгук кивает с набитым ртом, не поднимая головы, на что мужчина усмехается. Ему начинает нравиться эта картина. Омега кушает аккуратно и неторопливо — точно воспитывался в семье сановника. Он мило шевелит губами, тщательно пережёвывая рис, и иногда дёргает носом. Тэхёну всё это кажется безумно прелестным, а потому он улыбается незаметно для самого себя же, и укладывает подбородок на колено. Наблюдать за ним одно удовольствие. И альфа всего лишь за эти несколько минут успевает согласиться со всем, что там надумал и напланировал Тигр в отношении омеги. Конечно, как он мог срывать на нём свою агрессию? Точно рехнулся на нервной почве. Решил и мальчика зашугать? Псих ненормальный.       Тэхён с улыбкой дурака, обделённого развитым мозгом, принимает шпильки в свою сторону и даже почти игнорирует их, думая, что будет делать дальше. У него висят обязанности хранителя. Но и доверить Чонгука какому-нибудь Чимину или Марку он не может. Это же сумасшествие будет. Посадить омегу рядом с собой на целый день также не является выходом…       — У тебя есть любимое занятие? — прерывает тишину.       Чонгук медленно пережёвывает, откладывает палочки, выпрямляется. И всё это, чтобы подумать.       — Если у вас есть неотложные дела, я могу занять себя чем угодно. Например, рисованием или книгами, музыкой, калиграфией.       — Отлично! — просиял Тэхён, хлопнув по своему бедру. — Прости, что оставляю тебя в одиночестве, но, обещаю, как только закончу, спустимся в общий зал.       — Всё в порядке, господин Тэхён, не беспокойтесь о моём досуге, — Чонгук кротко улыбается, и альфе хотелось бы думать, что его улыбка не такая же официальная, как слова, только что сказанные.       — Что-то понадобится, — мужчина поднимается на ноги и снимает с пальца одно из колец, кладёт его на столик, — воспользуйся им. Надень на мизинец левой руки, если захочешь чего-то, перекати на мизинец правой. Оно само отрегулирует размер.       — Спасибо, — Чонгук берёт новую вещь и спешит поклониться, но на этот раз его успевают перехватить за плечи.       — Нет, нет, никаких поклонов, — мы же равны, мы истинные. — Пользуйся на здоровье.       Чонгукова детская улыбка с передними зубами, напоминающими одного пугливого, но хитрого зверька, убеждает Тэхёна, что тигр поймал кролика.

***

      — Тэхён. Тэ-хён!       Ким со вздохом прикрывает глаза.       — Чего изволите, достопочтенный Дух Обезьяны?       — Ну наконец-то! — Сокджин появляется следом за своими возмущениями, выруливая откуда-то из-за шкафов. — Какого чёрта, Ким Тэхён?       — Прости, я, наверное, слишком заработался, — Тэхён откинулся на спинку стула. — Не понимаю, в чём проблема.       — А проблема, полосатое чучело, в том, что твой истинный уже неделю, неделю живёт в Чертогах, а ты его так ни разу и не показал никому! Ты даже еду не ленишься сам таскать, а спать продолжаешь у Хосока. Это что за отношение к омеге и друзьям?       Возможно, Сокджин слишком сильно драматизирует. Но его можно понять, ведь до того, как стать хранителем, он яростно защищал права омег, сам будучи гаммой. У него даже Чимин с Юнги и Марком по струне каягыма ровнёхонько на цыпочках ходят. И Тэхён совсем не против того, что старший Ким так беспокоится о Чонгуке, и сам собирался как-нибудь вечером вывести омегу «в свет» и познакомить с его новой семьёй. Но не тут-то было — обязанности перетянули на себя практически всё время, а потому всю неделю Тэхён успевал только желать Чонгуку доброго утра и посылать ему завтрак, обед и ужин. Когда альфа освобождался, мальчик уже спал, а днём выбирался в заоблачный сад и там рисовал, читал или ещё чем себя развлекал. Чон ни разу не пожаловался, хотя Тэхён думает, что это всё его воспитание и на самом деле у Чонгука накопилось много «лестных» слов в адрес нерадивого предназначенного. Но юноша молчит, улыбается, смеётся с редких шуток и с радостью показывает то, что успел сделать. Тэхён пока не представляет, что у того на душе и как он пережил факт того, что больше никогда не увидит родных и свой край. Первая неделя нового года самая сложная, и он надеялся изо всех сил, что Чонгук поймёт его.       Чонгук вроде как понимал и даже без слов. А вот друзья — нет. И входить в положение эти засранцы тоже не собирались судя по заявлению Сокджина.       — Ну так что, Тэхён-и? — джинова рука припечатывает с грохотом все рукописи к столу, так что чернильница подскакивает.       — Когда ты так произносишь моё имя, мне страшно, — морщится альфа.       — Я тебе вопрос задал.       — Ладно, ладно, сегодня последний день. Обещаю, завтра я исправлюсь по всем фронтам.       Джин сощурил глаза, недолго вглядываясь в Тигра.       — Поверю на слово. Но учти: если обманешь, я лично к тебе наведаюсь и заберу Чонгука из заточения. Ты меня понял?       — Понял, понял, — Тэхён состроил испуганную мордашку, уклоняясь от кривого указательного пальца.       — Смотри мне, — шикнул напоследок Ким и ушёл.       Тэхён же выдохнул и, прокрутив один раз, отбросил писальную принадлежность. Он уже неоднократно возвращался к этому вопросу, но… Чонгук семь дней не доставлял ему хлопот. Нормально ли это? Мальчику почти ничего не объяснили, держат взаперти и навещают, как заключённого. На месте омеги Киму было бы по меньшей мере обидно, что с ним так обращаются. Тем более Чонгук заметил запах, а значит и догадался или предполагает. Тэхён, осознавая всё больше, вместе с тем начинал ощущать и фантомный страх оказаться… Ненужным? Наверное, да.       Как бы там ни было, Сокджин прав и оттягивать момент дальше бессмысленно. Чонгук — новая семья Тэхёна. Альфе нравится улыбаться юноше и наблюдать за ним, слушать короткие, но вдохновенные рассказы. Он уверен, будет ещё больше, стоит открыться друг другу. Для этого же пора было отложить дела.       Открывая дверь в некогда свою спальню, Тэхён очень сильно надеялся, что его не сделали врагом народа номер один. Пустота, разместившаяся в апартаментах, уставленных мебелью творцов Европы, ничего ему не ответила. Поджав губы, Тэхён быстрым шагом, перемахивая несколько метров разом, направился в сад. Небольшой озеленённый участок с милыми фигурками и беседкой посреди прудика обыскать — раз взглянуть. Альфа на четыре раза медленно обошёл всё и буквально заглянул под каждый куст. Когда в беседке под лавочкой обнаружилось колечко, которое он дарил омеге в первый день их нормального знакомства, Тэхён ощутил панический тычок под рёбра. Чонгук пропал?       Первая мысль — замешан кто-то из дружков-шутников, а потому Тэхён ринулся в общий зал, уже готовый вломиться в Чертог каждого и разгромить там всё. В его голове, волосы на которой подскакивали от скорости, мысли наседали одна на другую, предлагая самые страшные варианты. В этот момент Тэхён забыл даже о том, что ему ближайшие сто двадцать лет категорически нельзя раздражаться, волноваться очень сильно и вообще как-либо щекотать свою нервную систему. Плюнув на заветы, он пинком пихнул дверь в зал и замер на пороге, хищным, ничего хорошего не обещающим взглядом внимательно исследовал каждый уголок, пересчитал присутствующих и попытался к каждому заглянуть в душу своими страшными глазищами.       Первый от культурного шока очухался Намджун.       — Тэхён, ты решил что-то сказать?       Ким его проигнорировал, раз за разом потроша всё, что находилось в комнате. Взглядом, разумеется.       — Где он? — прорычал, не контролируя ни голос, ни клыки.       — Кто — он? — спокойно переспросил Юнги, сощурившись.       — Мой омега.       — М-м, коротко и по делу, — хмыкнул Хосок, смотря на близкого друга, как на дурачка с базара. — Его здесь нет и не было никогда. Ты же так и не удосужился представить нас друг другу.       Тэхён половины слов не услышал, но пыл поубавил. До мозга начинало постепенно доходить, что и тонкого аромата гибискуса здесь нет, и лица у всех скорее озадаченные.       — Ты его потерял, — осенило Чимина, который до этого ковырял золотую брошку на своей одежде.       — Серьёзно?! — взвизгнул Хосок, подпрыгнув. — Извините, — смутился сразу же, сгорбившись.       — И как ты умудрился? — вздохнул Марк, покачав головой. Всем лицом своим он так и говорил: «неудачник».       — Попробуй вернуться в свой Чертог. Возможно, таким образом тебя решили проучить.       Тэхён молча закрыл дверь и уже неспеша поднялся к себе. В спальне всё также никого не было, но он всё равно прошёл и завалился на кровать, перекатывая в руках кольцо. Его, получается, вокруг пальца обвели и перед всеми больным на голову представили?       Заслужил.       С омегой, оказывается, не так-то просто. Или это именно Чонгук? Шаря пустым взглядом по стене, Тэхён начинает понимать, что провёрнутая шутка — проявление характера Чона. И с таким нравом, скрывающимся в худом и тонком теле с большущими глазами и яркими волосами, он не даст заскучать и расслабиться.       В стене, в которую был направлен бесцельный взгляд, тихонько приоткрылась дверь. Тэхён проморгался, пытаясь понять не почудилось ли.       Из появившегося прохода, как ни в чём не бывало, совершенно по-хозяйски в развязанном ханбоке на полуголое тело и с полотенцем на голове в развалочку вышел Чонгук. Пяткой задвинув дверь, он продолжил вытирать волосы, и не думая посмотреть по сторонам. Омега, откинув насквозь вымоченное полотенце на кровать, поправил одежду и подтянул поясок, проходя к окну.       — Молодой господин не желает развернуться к собеседнику лицом, а не своими, без сомнения, восхитительными формами сзади?       Голос Тэхёна неожиданно вышел хрипловатым, от чего он сам усомнился в уровне приличия в своих словах. Не то что явно покрасневший омежка.       — Не желает. Есть что сказать — говорите, — Чонгук гордо дёрнул подбородком вверх, старательно делая вид, что рассматривает облака.       — Твоя задумка прошла с блеском, — усмехнулся Тэхён, с ужасом вспоминая своё совсем недавнее фиаско. Какой позор на его шкуру.       — Я рад, что хотя бы это вы, господин Тэхён, нашли время оценить, — Чонгук говорит прямо и обиженно. Даже не скрывает своих настоящих чувств. Тэхёну нравится эта черта. Но вот причина её пробуждения — отнюдь.       — Чонгук… — альфа перебрался на край кровати, что ближе к Чону, и уставился в его фигурку, говоря голосом, полным раскаяния: — Прости дурака. Я знаю, что все мои слова будут жалкими оправданиями, но эта неделя была просто необходима мне для работы. Клянусь, дальше такого не будет!       — Не нужны мне ваши клятвы, — с горечью прошетал Чонгук, накручивая на палец шнурок от подвески, которой был украшен его новый ханбок.       — Чонгук…       Тэхён тихо встал с места, имея своей целью не спугнуть кролика, ссутулившегося и, судя по голосу, готового вот-вот заплакать.       — Что Чонгук? Что?! — омега рывком развернулся и никак не ожидал уткнуться носом в чужую крепкую грудь. С губ сорвался первый всхлип, и никакие мускулы, обтянутые красивым тряпьём, не предотвратили потопа, хлынувшего из его глаз. — Мне страшно до безумия. Мне больно, потому что рядом больше нет ни мамы, ни папы, ни дедушки. Я ничего не знаю и мне непривычно. Здесь никого, с кем бы я мог поговорить или спросить. А мой истинный — трус, прикрывающийся работой и не способный найти времени на своего омегу!       Продолжая жаловаться этому самому трусу, Чонгук потёрся лбом о его рубаху, размазывая по светлой ткани мокрые разводы. Глотая слёзы и заикаясь, мальчик никак не мог ожидать, что его скулёж оборвётся на полуслове сильными, немного неуклюжими, но тёплыми руками, обнявшими крепче, чем позволяют правила едва знакомым людям.       — Обещаю исправиться, — бубнит ему в макушку альфа, вдыхая поглубже. — Честно-пречестно. Я, конечно, не смогу заменить тебе родных, но… Постараюсь быть человеком, на которого ты сможешь опереться и которому когда-нибудь доверишь хотя бы часть себя.       Тэхён мерно поглаживает худую спину, ощущая под ладонями выпирающие лопатки, и делает себе заметку кормить малыша больше и следить, чтобы не юлил. Чонгук в его руках ещё немного подрагивает и шмыгает тихонько, комкая пальцами маленький краешек одежды. Его лёгкие с каждым вдохом и выдохом наполняются нежной прохладой альфьего запаха, который обволакивает собою всё вокруг. Это действует успокаивающе.       — Ты, — Чонгук отпрянул также внезапно, как и прильнул, уперев ладошки в грудь. — Обещал. И поклялся.       — Да, кролик, да, я поклялся и всё выполню, верь слову Тигра, — Тэхён улыбнулся, глядя на серьёзное и сосредоточенное лицо перед собой.       — Молодец, теперь отпусти, — омега скривил рожицу, отворачиваясь и упираясь в альфу, чтобы тот расцепил руки.       — Не-а, начнём наше знакомство в качестве истинных с долгих объятий, — Тэхён с лёгкостью притянул Чонгука обратно и потёрся подбородком о его макушку, прикрывая глаза от наслаждения.       — Такого правила нигде нет, — бурчит омега, сдавшись.       — У нас с тобой есть. А ещё я жажду узнать, как ты научился управлять дверью в купальню.       — Не оставляй омегу одного в закрытой комнате, если не хочешь, чтобы твои секреты обнаружили.       — Это вовсе не секрет. Я просто восхищаюсь своим омегой, — нарочно растрепал волосы на затылке, добродушно посмеиваясь.       — Фу, как слащаво, — скривился.       — Жизнь не может быть всегда горькой.       — Строишь из себя мудрого?       — Я живу больше полуторы тысячи лет.       — Фу, старикан! — драматично ударил в грудь.       — Чонгук-и ранил меня, — схватился за место удара одной рукой, отклоняясь назад, и случайно оступился, заваливаясь спиной на футон. Омега с коротким визгом разлёгся сверху.       — Ужас! Что ты творишь?! — попытался выскочить, но его перехватили за руки крест-накрест и прижали обратно.       — Я наслаждаюсь временем, которое провожу со своим истинным, и тебе советую то же самое, — Тэхён оскалился в широкой улыбке, показывая белоснежные длинные и острые клыки.       Чонгук от возмущения запыхтел, но не нашёлся, что сказать. Наглости этому мужчине не занимать и маленькому омежке остаётся использовать лишь свой характер, такой же сильный, упрямый и прямой, только с примесью омежьего колдовства, неизвестного более простым по своей природе альфам.

***

      Тэхён не мог предположить, что будет ждать его после такого большого шага, как разговор с Чонгуком. Оказалось, сюрпризы ещё даже не начинались.       — Это… как вообще? — его рука, указывавшая на неопознанный предмет, безвольно повисла.       — А вот так! — всплеснул руками хохочущий Хосок.       — Какая, эм, богатая фантазия, — нервно усмехнулся Субин, прикрыв Кан Тэхёну рот.       — А я бы сказал, что очень по-творчески, — Намджун потёр подбородок большим пальцем, склонив голову вбок.       — Согласен, — кивнул Сокджин, всё ещё пытаясь разобраться.       — А мне кажется, тебе мстят, — Юнги перевёл взгляд с предмета обсуждения — картины, состоящей из ярких пятен, поверх портретов на стене в главном зале — на растерянного Тэхёна.       — Друг, тебе пора взять всё в свои руки, — на плечо Кима упала внезапно тяжёлая рука Чимина.       Тигр молча повёл плечом и развернулся к своему Чертогу. Этот безобразник сейчас сладко спит или искусно притворяется. Пока остальные не знают, что делать с художеством. То, что стена была эдакой галереей святых, прибавляло хлопот. А вдруг к ним нагрянет Он? Что тогда? Как объяснять это бессовестное неуважение?       Альфа крепче стиснул челюсть, чтобы не заскрипеть зубами, и резким шагом пошёл наверх, намеренно создавая шум. О каком уважении может идти речь, если Тэхён привёл в дом демонёнка с очаровательными глазками?       Коря себя за наивность и доверчивость и за то, что повёлся, как щенок глупый, на все эти слёзы, улыбочки и остальные запрещённые приёмчики, Ким настроил себя на нужный режим перед тем, как войти. Они должны поговорить, как взрослые люди, и прийти хотя бы к компромиссу. Ну или выяснить причины. Или впервые нехило поругаться. Чтобы наверняка на места встало всё.       Лежащее посреди кровати на животе тельце как-то ненавязчиво выпроводило другие мысли. Подложив одну руку под голову и спрятавшись в глубоком капюшоне, Чонгук закинул ногу на обе смятые подушки и дышал ртом, шумно посапывая. Ему, вероятно, митингующий жест Тэхёна до звезды высокой. Омега спит лицом к двери, а потому Ким затормаживается сам собой ещё на пороге. Пройти дальше ему уже сложнее и вести себя он начинает намного тише.       Нельзя не признать. Перед ним совершенство всего мира. Со смуглой кожей и маленькой горбинкой на носу. С густыми бровями и шрамиком на левой щеке. С губами, часто надутыми по делу и без, с чёрным взглядом, приглашающим броситься в омут и утонуть без шанса на спасение. Наконец, с родинкой под нижней губой и невыносимым характером. Разбалованный и вредный. Нежный и ранимый. Весёлый и грустный. Весь такой противоречивый. Красивый. Тэхёнов.       — Господин? — сонный голосок пихает древнее сердце, чтобы раскачивалось быстрее.       И чередование переходящего все границы «ты!» с покорным «господин»… Тэхён явно думает не о том. Тигр внутри недовольно бьёт хвостом и закатывает глаза, порыкивая. Что за несмелый хозяин?       — Добрый вечер, Чонгук-и, — альфа коротко улыбается, присаживаясь на край кровати.       — Что-то случилось? — омега смачно зевает и садится, поборов желание покраснеть и опустить глаза — в какой же позе его видел этот мужчина.       — Не считая испорченных портретов святых, ничего, что бы заслуживало твоего внимания, милый, — улыбка Тэхёна становится приторной.       Чонгук вскидывает левую бровь, удивлённый до глубины души.       — И я о том же, — кивает, продолжая свой монолог. Двигается ближе, устраиваясь у спинки кровати, держит растояние. — Все в полном изумлении. Особенно переживает Намджун. Ведь это ему отвечать перед Ним, если вдруг Он пожелает наведаться к нам.       Одним глазом мельком смотрит, произвели ли слова впечатление, и остаётся доволен нервно закушенной губой и задумчивым взглядом.       — Я отмою, — говорит омега наконец. А в глаза не смотрит, паршивец.       — Конечно, отмоешь, — хмыкает Тэхён, смотря теперь прямо. Изучает. Смущает. Это так приятно и тепло. Тепло почему-то не только на душе, но и ниже по телу. Глаза приходится в спешке занять чем-то другим.       — Даже не накажете, господин?       Хитрый кролик!       У Тэхёна глазищи чуть не выкатываются из орбит.       — Исправишь свою ошибку и этого будет достаточно.       Чонгук думает, что спрятал обиженное лицо, но от цепкого взгляда ничего не скрыть. Чёрт возьми, что творит этот ребёнок!

***

      — Господин Ким! — этот голос. Он снится Тэхёну каждую ночь. И лучше бы это были детские сказки, а не то, от чего приходится на утро краснеть из-за усмехающегося друга.       — Да? — альфа откладывает древний свиток.       — У меня к вам давно уже есть один очень важный вопрос, — Чонгук, наверное, где-то раздобыл зелье наглости и смелости, раз без какого-либо стеснения обошёл стол и взгромоздился на него, глядя в глаза мужчине противоречиво-невинно.       — Какой же вопрос, Чонгук-а? — Тэхён сглатывает, буквально чувствуя, насколько осязаем взгляд, жадно вцепившийся в движение его кадыка.       — Почему вы не спите в своей комнате? — юноша глаза сужает, подаваясь вперёд, в лицо заглядывает. А альфа, застанный врасплох, ресницами хлопает и боится взгляд сдвинуть. Так он тонет, а по-другому слишком острые у омеги ключицы и кожа очень сладкая на вид.       — Наверное, потому что там спишь ты, Чонгук-и, — получается грубовато и хрипло. Нервы. Появляется возможность отвернуться, приняв занятое выражение, — спасение.       — Разве проблема в этом? — Чонгук не сдаётся. Он напролом через стены идёт. А потому его пальцы, наполовину скрытые слишком длинным рукавом, ложатся на бумаги.       — Именно.       — Вы избегаете меня.       И снова оно, оружие с вероятностью попадания с первого раза — девяносто девять. Дует губы и опускает глаза. Голос твёрдый — необычное явление. Омеге игрушки надоели, он хочет действий. Тэхён понимает. Но сделать с собой что-то сложно. У него, прожившего уже столько сотен лет, приоритеты другие немного.       Но чтобы донести это до мальчишки, нужно открыть рот.       А потому альфа рывком Чонгука сдвигает на середину, напротив себя усаживает и ладони на бёдрах оставляет. Тот краснеть начинает, теперь он глазами хлопает и не знает, что сказать.       Доигрался, наверное.       — Сейчас я кое-что скажу и в твоих интересах услышать меня правильно. Начнём? — омега кивает, обезоруженный, растерянный, немного напуганный. — Я бессмертен. И видел множество видов человеческих отношений. И проявлений любви в том числе. И участвовал в них. У меня немного иное представление о любви. Я не хочу спешить, особенно с тобой. Чонгук, я тебя люблю. А ты молчи сейчас. Подумай хорошенько, что ты чувствуешь. Несмотря на то, что у нас всё начало складываться не лучшим образом, я бы хотел сделать для тебя всё возможное и нет, подарить счастье, а не ссоры и обиды. Мне немного страшно на самом деле, и я растерян так же, как и ты. Прости за мою нерешительность и бездействие. Я обещал исправиться, но пока плохо выполняю своё слово. Ты слишком совершенный для меня, потому сначала подумай…       Чонгук поджимает губы и хмурится, вглядываясь в жалостливо сведённые брови Кима. Что он несёт?       — Этот господин слишком глуп, — мрачно произносит он и, прежде чем чужие горячие ладони исчезнут с бёдер, придавливает их своими и почти соскальзывает на колени альфы, наклоняясь вперёд сильнее. Дыхание кипятком ошпаривает губы. Секундное действие. Крепко прижавшись к раскрытым губам, Чонгук коротко лижет их и отрывается, скидывает ладони, уходя.

***

      Тонкий обруч вертится на кончике пальца, преодолевая круг за кругом. Чонгук невидяще смотрит на его блеск в свете свечей, а потом резко поднимает вторую руку, заставляя кольцо скатиться на мизинец правой. Он мог только смутно представить, что произойдёт, потому что так ни разу и не использовал.       Возникший в комнате Тэхён был шоком для обоих, но омега быстро собрал мысли в строй и опередил, начав говорить тихо и уверенно:       — Я подумал, как ты и сказал. Но, честно говоря, решил всё давно. Все мои чувства уже принадлежат тебе. Поэтому… Поэтому давай попробуем вместе строить эти отношения. И никогда больше не говори тех глупостей.       Тэхён, огорошенный заявлением, закаменел, кажется, и не дыша. Омега поднял на него глаза, полные страха от ожидания и влажные. Он такой уязвимый и ранимый. Альфа заторможенно сглатывает.       И отмирает. Не успевает скинуть обувь, а Чонгук уже на коленях у края кровати тянет руку, прикасается к талии и тянет на себя с неожиданной силой. Тэхён бы обязательно подумал об актёрском таланте этого малыша, но не сейчас, когда влажные губы тычутся ему в ключицы, нетерпеливые ручонки дёргают ворот ханбока, обнажая грудь, и прижимается тонкое, но сильное тело. Чонгук пальцы грубее сжимает, вцепляясь в одежду старшего, и на секунду Киму кажется, что это он здесь омега.       Но нет. Просто у Чонгука жажда. И удовлетворить её дано лишь одному человеку.       Тэхён укладывает ладони на точёные бока, удивляется хрупкости чужой талии, будто держит впервые, скользит руками, обвивая, и дёргает на себя, прижимая плотно. Его чуть не подбрасывает на месте от ощущения мокрого шустрого языка, заменившего губы. Укус в приглянувшуюся косточку выбивает первоначальные мысли и цели. Тэхён не хотел заходить слишком далеко для начала, но мелкий пакостник путает все карты и вытрахивает всякий рассудок из головы.       — Чонгук-и, — хрипит в плечо, носом ведёт выше, собирая губами аромат гибискуса с обнажённых участков.       — Мне… — Чонгук судорожно вздыхает. — Мне называть тебя господином или хёном? — и краснеет безбожно, пряча лицо в сгибе плеча альфы.       А тот глаза вылупляет на малиновую макушку и глупо пялится, внутренне возмушаясь и умирая. Вот бестия!       — Опасные игры начинаешь, милый, — хрипит, царапая себе глотку, а омеге слух и душу. Чонгук чувствует, как густыми каплями смазка стекает по внутренним сторонам бёдер, и сильнее сжимает ягодицы.       — Ты тоже не лучше, — шепчет, поднимая голову, глаза в глаза устанавливает и приближается так, что шевеление губ — почти поцелуй. Но так просто не даётся, дразнит.       — Проказник, — смеётся Тэхён, но улыбка его мгновенно трансформируется в опасный тигриный оскал, с которым он завершает все разговоры, прихватывая нижнюю губу.       Ким зубами оттягивает более пухлую нижнюю губу омеги и лижет изнутри, собирая бисерные капельки крови, смешивает со слюной и передаёт Чонгуку, подтянув его к себе, чтобы смять губы ещё больше. Ему до утробного рыка нравится лёгкая дрожь его мальчика в своих руках, приглушённое поцелуем хныканье, несдержанный всхлип и влажность чужого рта. Ему нравится вскрик, когда он толкает Чонгука спиной на кровать и располагается сверху, за талию обвивает пепельным с полосами чёрного хвостом и ненавязчиво сдвигает руку на бедро. Чон в его руках гнётся, как только пожелает фантазия. Тонкий и обнимательный, трогательный, желанный. Свежесть гибискуса сцепляется с частичками прохлады чайного дерева, сладость соприкасается с горькостью и терпкостью. Тэхён царапает слишком вкусные губы длинными острыми клыками и языком мажет, щекочет, ласкает, смешивает слюну и всасывает юркий и дерзкий язык омеги к себе.       Чонгук неловкий и немного скованный, но быстро подхватывает нехитрые движения и стремится перетянуть контроль на себя, не желает подчиняться полностью. Тэхён усмехается краешком губ в поцелуй и, отстряняясь, тянет за собой соблазнительную губу. Чонгук скользит по ней языком, смотря мужчине в глаза. Ким видит в чёрных углях вызов и, прикусывая, перехватывает, завлекает в плен своих губ, чтобы вылизать ещё раз, чтобы отпустить и снова захватить, искусать, сжать, прочувствовать и дыхание — почти горячий пар, — и несдержанный стон, и кипяток щеки, к которой прислонился, как только наигрался.       В Чонгуке столько всего неизведанного ещё. Его характер полон подводных камней. Его поведение порой необъяснимо и противоречит любым законам логики. Но если посмотреть с его стороны, всё, абсолютно каждая бредовая мысль, обретает смысл. В нём всё яркое. В нём собраны самые разные таланты. Кто-то всю жизнь развивает один — у Чона их на любой вкус, цвет, случай. Он уникальный с точки зрения Тэхёна.       Тэхён — слуга Всевышнего. В нём живёт могущественный зверь, которому подчиняются. Царь от природы, правитель, заботящийся о своих подданных. Своенравный, гордый, грациозный. Но с ним рядом обычный парень Ким Тэхён, которому «повезло». Его жизнь до соединения с тигром словно была иллюстрацией одного из девяти кругов, которые довелось наблюдать Данте. Наверное, Он посчитал это наградой за страдания. Альфа тысячелетия не понимал, зачем ему подарили новую, вечную жизнь. Но сейчас, когда тигр и просто Тэхён заодно, едины душой и держат в руках, когтях то самое, он понимает.       Садясь на колени, Ким тянет омегу на себя, желая, чтобы и тот разместился между его бёдер, выпрямившись. Чонгук смотрит на него, будто приворожённый. Но на нём ни грамма магии, и от этого факта, от взгляда и обожания в нём, доверия и чего-то глубокого, загадочного и сияющего у альфы не просто тепло на душе — он горит пламенем до последнего уровня небес и путается в своих желаниях и мыслях.       Руки перехлёстываются, узлы случайно затягиваются крепче, но общими усилиями распутываются. Пояса распускаются, соскальзывают шёлковыми ручьями с кровати. И кто быстрее распахнёт верхние одежды. Наперегонки сдерёт с плеч, забыв про остальные преграды в официальной одежде, оставит мелкие тонкие царапины и зацелует. Тэхён с трудом шикает на Тигра, решившего выпустить когти. Чонгук хнычет на ухо от рыка, пробирающего до кончиков пальцев на ногах, и облизывает ушную раковину, хватается передними зубами за мочку, оттягивая. Он совсем не помогает в вызволении себя из обёртки ткани, ладонями, с силой прижатыми к коже, поднимается по полуобнажённой груди вверх, без стеснения щупает рельефы, задерживается на так быстро ставших фаворитами ключицах и дальше по плечам, крепкой шее, недолго разминая шейные позвонки, собирая пот, прямиком в густые русые волосы. И стиснуть их у корней, выгибаясь в руках, прижать рывком к своей шее, заставляя повторить. Омега незаметно для обоих, под обоюдным притяжением обнаруживается сидящим на мощных бёдрах. Поняв, ногами обвивает торс альфы и ухмыляется совершенно по-дьявольски, ведь Тэхён почувствал.       Руки Кима, устав, надрывают по швам некоторые элементы одежды и спешно выпутывают превосходное тело, чтобы быстрее увидеть, прижать, огладить, сжать. Он расправляется с паджи, но на чогори его терпения уже не хватает. Потому горячие большие ладони исследуют мягкую кожу, стискивая талию теперь так близко, так хорошо. И съезжают неумолимо ниже, уделив внимание ямочкам на пояснице от восхитительной осанки и гибкости до сочных ягодиц. Кажется, на них у Тэхёна просыпаются какие-то древние рефлексы и инстинкты. Чонгук чуть не вырывает ему клок волос на затылке, когда звоном по ушам бьёт лёгкий шлепок по упругой половинке. Ким заходит чуть дальше и пальцами собирает смазку, даже ещё не добравшись до ануса. Чон всхлипывает в его шею. От прикосновения к особо чувствительным мышцам, раскрытым и судорожно сокращающимся от прохлады и откровенных касаний юноша взвивается и стонет впервые. Оглушающе до неконтролируемого рыка и несдерживаемых более феромонов. Слишком невозможно совладать с собой.       Чонгук жалобно всхлипывает, скованно разжимает пальцы в волосах и почти одеревеневшими зарывается выше, трогая основание тигриных ушей — пальцы легко кружат вокруг входа, размазывают влажность, которой слишком много, и давят немного, грозясь вот-вот проникнуть.       Проникновение и процесс растяжки — процедуры болезненные. И омега жмурится, стискивая челюсть на линии челюсти альфы. Уголки глаз щипет, но Чонгук действует в соответствии с советом:       — Дыши глубже, Чонгук-и, ты большой молодец.       Ему, кажется, больше ничего не надо — только похвала и нежные поглаживания, поддержка и ласковый поцелуй в скривившиеся губы. Тэхён не отрывает взгляда от лица юноши, погружая один палец до конца. Тянет назад, давит на стенки, оглаживая. И, конечно, похвала сиплым шёпотом.       Два — и альфа уверен, что у него на плечах остались бы шрамы, если бы не регенерация. Чонгук подрывается вверх, пытаясь уйти от проникновения. Его держат крепко одной рукой, сажают на место.       — Тише, маленький, стоит всего немного потерпеть, и будет намного лучше.       У самого в паху сводит, низ живота немеет от трения, на паджи наверняка пятно от предэякулята. И ещё Чонгук, ёрзающий и трущийся своим членом об альфий, словно не понимает, какой эффект может воспроизвести.       — Не так резво, Чонгук-и, — добрая усмешка смешивается с гримасой болезненного удовольствия: сведёнными, жалобно поднятыми бровями, зажмуренными глазами и закинутой головой.       — П-простите, — от хрипоты омеги лучше не становится. Тэхён судорожно выдыхает.       — Называй меня по имени. Пожалуйста, милый.       Чонгук кивает в плечо, мерно поглаживая серебристые полукруглые уши, торчащие из-под мягких рассыпчатых прядок цвета зрелого риса. Два тонких пальца толкаются в нём до костяшек и медленно тянутся обратно. Мышцы постепенно поддаются напору, а смазка не перестаёт течь, увлажняя чересчур. От бесстыдного хлюпанья краснеют уши и щёки, шея идёт розовыми пятнами. Третий протискивается более болезненно, но тут же находится и простата. Чона подбрасывает на коленях мужчины со звонким вскриком удивления и удовольствия вместе. Тэхён слабо улыбается мальчишке, успокаивающе поглаживая поясницу. У самого ощущение, что вот-вот и кончит в штаны. Но это мелочи, если омеге в его руках хорошо. Он же обещал.       — Ты самый лучший, Чонгук, — шепчет почти не своим от напряжения голосом и с наслаждением задевает чувствительное место вновь и вновь.       Четвёртый палец мог показаться лишним. Но не тогда, когда имя альфы вперемешку со стонами и просьбами не останавливаться так и сыплются, вливаются в уши тянущейся сладостью.       Тэхёну кружит голову. Стоит ему прорычать и захватить припухшие губы в несдержанный поцелуй, резче двинуть рукой, входя глубже, вскользь проходясь по простате, и Чонгука сносит волной первого оргазма. Омежий член дёргается, выплёскивая сперму на чужую одежду.       — Молодец, хороший мой, умница, — Ким аккуратно вытаскивает пальцы, провоцируя новую дрожь и рваный вздох. Чонгук прилипает к нему всем телом, вспотевший, в сперме и смазке, мокрый и расслабленный. — Остановимся на этом или?..       — Продолжим, — шепчет упрямо, хоть у самого сил не осталось. — Тэхён…       — Как пожелаешь, солнце, — глубокий сиплый голос и милое прозвище заставляют омегу начать тихо урчать.       Тэхён вскидывает брови, удивлённый услышанным, валит юношу на постель, чтобы выпрямиться на руках и заглянуть в лицо, убедиться. Чонгук и правда урчит. Больше по-волчьи, но тут не то что Тигр в восторге, Ким не знает, чего хочет больше: почувствовать наконец полностью или заобнимать, вжав в кровать собой, чтобы не было возможности противиться.       Чон под ним глаза жмурит, неосознанно улыбаясь, щекой потирается о предплечье. Сердце Тэхёна, кажется, ускорилось на несколько кругов, не успевая перекачивать кипящую и мчащуюся по венам и артериям кровь.       — Чонгук-и-и.       Омега довольно приоткрывает глаза, нежно перебирая волосы — альфа всё-таки завалился на него, вжимая в себя, приник к ключицам, вылизывая.       Нежную идиллию беззастенчиво нарушает сам же Чонгук, с издевательским блеском в глазах покрутив бёдрами. Его полувставший заново член плотно соприкасается с альфьим каменным и вынуждает этим Тэхёна прикусить клыками шею, чтобы заглушить жалкий стон. Чон не останавливается на этом, распуская руки, щупает мышцы плеч, выступающие лопатки, легко царапает бока и давит на поясницу, к себе ближе притискивая.       — Ох… — Ким выдыхает сквозь плотно сжатые зубы и усмехается. — И всё же ты демонёнок.       Чонгук в ответ скалится довольно и щипает за упругую задницу.       — Как насчёт перейти на мои правила?       Тэхён не дожидается ответа, выбираясь из цепких рук, садится между широко разведёных для него бёдер, мельком очерчивает всё точёное тело, облизывает сочные формы и скидывает чогори. Чтобы избавиться от остального, приходится встать на пол. Чонгуку предоставляется возможность изучить своего истинного во всей красе. И он определённо оценил абсолютно всё, подавившись воздухом.       Ким усмехается.       — Перевернись, Чонгу.       Омега выполняет приказ послушно, чем заставляет тигра в альфе довольно заурчать. Мужчина подбирается ближе, тянет блузу с младшего и отшвыривает. Любуется несколько секунд, впитывая в память идеальные изгибы. С особым наслаждением мнёт ягодицы и шлёпает несколько раз несильно. Чонгук от вытворяемого прижимается щекой к подушке, грудью полностью припадает к простыням, прогибаясь в спине.       Вид, который предстаёт перед альфой, заставляет слюну скопиться во рту, а член болезненно дёрнуться.       — Ну же, — омега водит задницей, сам от смущения за своё сильное желание чуть не до дыр вцепляясь в постельное.       — Такой нетерпеливый, — крупная головка прикасается к растянутому течному входу, немного погружается и выходит тут же. — Такой мокрый.       Тэхён облизывается, не в силах отвести взгляд. Его радужки давно потеряли определённый цвет, будучи между льдом на морозном солнце и горячим сплавом золота. Головка снова погружается в узкую влажность. Дразнить ни себя, ни омегу сил нет. Ким медленно толкается глубже, от картины того, как растянутые мышцы жадно обхватывают его член, как жаркие стенки обволакивают, как подрагивают бёдра Чонгука и спина выгибается, лопатки сводятся сносит голову.       Движения глубокие и размеренные, до основания и шлепка тяжёлых яиц о ягодицы. Тэхён заторможенно моргает, наслаждаясь абсолютно всем, что происходит сейчас. Чонгук перед ним дышит загнанно и скулит жалобно, стонет несдержанно и просит ещё. Ему мало. Он требует больше внимания. И альфа, конечно же, не против исполнить маленькое желание истинного.       Меняя угол проникновения, он тянет Чонгука за талию на себя, поднимает на колени и прижимает липкую спину к своей груди, беспрепятственно оглаживая и сжимая тело. Целует, целует, целует, куда только достанется, очерчивает рисунок тигриной головы над ключицами омеги и работает бёдрами с большей частотой.       Чонгуку много не надо. Поцелуй в губы на особенно мощном проникновении, мимолётное прикосновение к члену и соскам, и юношу трясёт в новой волне. Он кричит и почти плачет, беснуясь в сильных руках, выгибается дугой, лихорадочно сжимая член в себе, доводя Тэхёна до шипения и тихого рыка. Густые белесые капли остаются на тёмной простыне. Анус сжимается, выделяя ещё больше смазки.       — Превосходный, — Тэхён лёгкими поцелуями и поглаживаниями поддерживает и расслабляет.       Ему приходится выйти, чтобы не допустить случайной сцепки, и помочь себе закончить рукой. Расплавленный Чонгук перед ним слишком восхитительный, отчего оргазм выносит из головы всё.       Альфа отпускает Чона, позволяя упасть на подушку и разбросать руки в стороны. Как только Тэхён перелезает на свою сторону, Чонгук перекатывается на спину — ему хочется видеть и слышать всё, что касается этого мужчины сейчас. Ким выглядит невероятно с мокрыми, вьющимися из-за пота волосами, с испариной на лице и теле. Его самого пробирает лёгкая дрожь.       — Я хочу поговорить, — Чонгук прерывает любование, внезапно вспомнив очень важный, по его мнению, вопрос, который остался между ними с его стороны.       — А я хочу позвать тебя замуж, — сипит Тэхён с закрытыми глазами. Резко наступившая плотная тишина заставляет лениво поднять веки.       Мордашка Чонгука перед ним до умилительного растерянная.       — Что такое? — хрипло смеётся альфа и тянется, чтобы быть ближе.       — Ты, эм… Пошутил? — омега кусает губы, слишком невинный после того, как только что кричал и стонал, насаживаясь на член.       — Таким не шутят.       Тэхён улыбается, ласково поглаживая кожу за ухом младшего, приглаживая яркие прядки.       — Так о чём ты хотел поговорить? — как будто не было ничего минутой ранее, спрашивает. Взгляд хитрый отводит и руку убирает.       Чонгук дуется, но, оперевшись на локоть, говорит:       — Что обычно происходит с теми, кого выбирают для обряда? Девятнадцать погибают в лесу, а двадцатый?..       — Чонгук-а, — Ким неопрелённо хмыкает. — Слишком серьёзная тема как после секса, не находишь? — омега смотрит серьёзно, подавив вырывающееся из-под контроля смущение. — Ну ладно. На самом деле они не всегда умирают, те девятнадцать. Ему нужны помощники, поэтому они просто перестают существовать в вашем мире. А двадцатый… Часто случается так, что они умирают от страха или слишком сильно калечатся, пытаясь убежать. Люди сами себе придумали жуткие легенды и пугают детей в прямом смысле до смерти. Мы сменяем друг друга с довольно большим промежутком. Вообще первая по календарю идёт свинья, а она — зверь Субина. Он в свой первый приход привёл с собой Ёнджуна, парня, служившего в церкви и страдавшего от нападок местных сановников из-за цвета волос. Тогда это ещё было слишком странным, считалось проклятьем. Мальчишка не может быть виноват в череде засушливых годов, но должен же быть козёл отпущения. Джин приволок едва дышащего Юнги, Марк каким-то образом нашептал Ему взять к нам Хосока. Так и собрались. Мы защищаем людей, а не убиваем, поэтому легенды они в основном оживляют уже сами.       Чонгук внимательно следит за движениями губ альфы и колыханием его ресниц, слушая.       — А что буду делать я?       — Ты? — Тэхён разворачивается, весь серьёзный, вглядывается в задумчивый профиль омеги. И вдруг улыбается широко, показывая острые клыки, выглядывающие из-за прямоугольника губ. — Ты будешь любить меня, и этого будет более, чем достаточно.       Чонгук хихикает, приваливаясь к горячему боку, обнимает и урчит. Ему вторит глубокое, вибрирующее мурлыканье. Тэхён прижимает мальчишку к себе, целуя в волосы.       — Неужели тишина? — Юнги с ворчанием отрывает лоб от плеча Чимина, где прятал чересчур красные щёки.       — Придётся простить им это, — Намджун пожимает плечами и поясняет: — У Тэхёна до этого не стояло заклятия вакуума.       — Ладно вам, — Хосок плюхается между самыми младшими, Каем и Тэхёном, закидывая руки им на плечи. — Пусть развлекаются. Глядишь, у людей выйдет удачный век, а на нас рычать не будут.       Джин усмехается, согласно кивая.       Тэхён и правда перестал рычать. Он вообще размяк и стал ручным котом у ног Чонгука. А омега иногда изобретал что-то ошеломляющее, чтобы держать своего мужчину в тонусе. Конечно, до тех пор, пока их маленькая семья не притаилась, ожидая скорого чуда.       В назначенный счастливый день на земле горели самые яркие и ясные звёзды, а сады гибискуса цвели красивее всего.