Затерянный в садах гибискуса

      Сияющие капельки мигали в иссиня-чёрной дали сквозь прорези сплетения лоз в крыше беседки. Чонгук глубоко вдыхал прохладу, ошлейфованную ароматом ночных цветений, и ловил эти капли в большущих чёрных глазах, глядящих на него из корзинки. Крохотные пальчики тянулись к плетёным игрушкам, свисающим с ручки корзины. Ветер опережал, раскачивая гирлянду фигурок, выуживая их из пальчиков. Малыш сужал глаза, морщил носик, кривил губки в подобие улыбки и издавал свои весёлые тихие звуки. Они плелись в воздушные косы, гармонируя со стрекотом сверчков и кузнечиков, с насвистом птицы и разговорами где-то поблизости. Всё вокруг Чонгука сливалось в тихое умиротворение, но его сердце изредка сжималось отчего-то будто бы тоскою.       Кроха-альфа хватается за бортики своей переноски, качает ножками, поднимая их, касается ступнями игрушек, агукает и смотрит на папу, словно проверяет, получилось ли вызвать то самое особенное лицо, когда у родителя мягкая улыбка и добрый взгляд, маленькие мимические морщинки в уголках век, розовые щёки. Чонгук видит старания малыша и улыбается ему, протягивая руки, чтобы поправить тёплое покрывальце, подушечку, заправить ручки-ножки обратно, чтобы не застыл.       — Чонили, мой тигрёнок, — шепчет омега, склоняясь над корзиной и оставляя мягкие лёгкие поцелуи на нежных щеках малыша, на тёмном пушке волос.       Кроха тянется к лицу папы, и Чонгук целует в центр протянутых ладошек. Чониль улыбается и смеётся, дрыгаясь. Он ещё слишком мал, но очень смышлён и быстро учится. Особенно когда рядом его отец.       Чонгук делает длинный выдох, чтобы хоть чуть-чуть угомонить бесноватое сердце. Недалеко, тут же в саду, слышен смех хранителей, решивших развести костёр и посидеть у него с песнями и едой. Омега с Чонилем тоже были там. Но не особо долго. Чонгук запереживал, что дым навредит малышу. Да и не хотелось ему быть со всеми. Он полюбил ребят, сдружился с ними, стал частью их почти семьи. Но всё же… Ему было неспокойно и отвечать на взволнованные вопросы не хотелось.       В саду ночью было слишком хорошо. Прохладно, спокойно. Малыш засыпал быстрее здесь, окружённый запахом папы и ароматом цветения гибискуса и других растений. Не хватало третьего главного элемента, без которого сегодня глаз не мог сомкнуть ни младший, ни старший.       Чонгук поставил локоть на столик и уложил подбородок на ладонь, глянув в тёмную глубь сада. Где там сейчас Тэхён? Ни весточки от него. Сколько уже прошло? Двадцать четвёртое солнце миновало…       Иногда омеге хотелось упасть лицом в подушку мужа и разреветься от слабости и тоски. От глупой обиды. Умом он понимал, что его альфа ближайшие лет девяноста не будет свободен. Но вот душой, сердцем… Чонгук чувствовал только необходимость в Тэхёне. Знал, что и малышу нужен отец. Но ничего не мог поделать, принуждённо оставаясь лишь у своих желаний. Чего бы не хотели они, Тэхён не имел права бросить свои обязанности и оставаться рядом с семьёй. Наверняка он мечтает об этом тоже, находясь где-то там, в неизвестности, на Людском уровне.       Судорожно вздохнув, омега подвинул корзину ближе к себе, скинул с ног обувь и подобрал их на лавочку. Усевшись поудобнее, Чонгук одной рукой обвил колыбельку сына, второй аккуратно приобнял малыша в ней, чтобы чувствовать его, согревать, и склонил голову, кладя её на плечо, прикрыл ненадолго глаза. Они побудут так немного и вернутся к себе в покои, где ещё не выветрился запах старшего альфы.       Мысли потихоньку циркулировали в голове, неведомым Чонгуку образом возвращая его в не такое далёкое прошлое. По меркам людей минуло почти тридцать лет, но для хранителей это время не ощущалось. И для омеги теперь тоже.       Чон хорошо помнил, как это было. Юный и напуганный, окунутый в ураган новых чувств, он превратился на какое-то время в хвостик Тэхёна. Именно «хвостик», ибо с длинным мощным полосатым хвостом тигра маленький омега вряд ли сравнится. Ким таскал его за собой всюду, лишь в людской мир не брал, потому что нельзя, да и мешать работе альфы Чонгук не желал. Дни на пролёт он наблюдал за тем, как его мужчина настраивает погоду, шлёт удачу одним и беды другим, правит урожайностью и благополучием. Когда же с делами было покончено, Ким превращался в настоящую липучку. Он огромным котом ластился к рукам омеги, заваливаясь на спину в мощном и пугающем обличии тигра. Чонгук этого не боялся. Он чувствовал родное тепло от большого зверя и доверял ему, с радостью гладя и вычёсывая густую шерсть. Ещё Тэхён любил не отпускать омегу из рук. Альфа просто подходил и подхватывал в объятия или падал на постель, заваливая на себя, подхватывал и кружил, прижимал, целовал, катал на спине, лишь потому, что ему хотелось. Чонгук много смеялся в этих впечатляюще сильных красивых руках и стонал ночами. Это тайна, но омега отдельно влюблён в руки своего мужчины.       Они наслаждались друг другом, тонули в чувствах, словно в мягких облаках, которые были за окном их покоев, дышали нежными эмоциями. Чон позабыл свои прежние горечи рядом с альфой, простил тех, кто почти сломил его, успокоился, зная, что никто не страдал так, как было говорено каждому ребёнку. И в один из дней, в саду, среди зарослей гибискуса Тэхён, серьёзный, едва заметно нервничающий, спросил, готов ли омега навсегда связать свою жизнь с ним и остаться навечно здесь, в чертогах хранителей, не переменятся ли его чувства. Омега не раздумывал с ответом и, хмурясь, приказал альфе больше никогда не думать о том, что его любовь остынет. Ким был вне себя от счастья. Остальные, которых известили на следующее же утро, отреагировали шумно и весело, тут же собрали стол и добыли выпивку, устраивая масштабное гуляние. И совсем скоро пара провела обряд скрепления уз, в ходе которого Чонгук прошёл целую череду испытаний, что напомнили ему обряд посвящения юношей, отмеченных цветом, в прошлом. От этого всего омеге было жутко неудобно и страшновато, но он мужественно терпел всё, что делали и говорили хранители, вызвавшиеся помочь. В конце ему предложили испить из двух чаш, называемых почему-то чашами начала жизни и смерти. С содроганием Чонгук вспоминал ощущения, что накрыли его, стоило странной жидкости попасть в желудок и смешаться там с другой не менее сомнительной. Его словно обожгло изнутри, следом заморозило и будто бы прямо внутри после всех мучений распустились бутоны пышных цветов, нежными лепестками огладившие, кажется, саму душу… Потом он и не заметил, как Намджун обмотал их переплетённые руки зелёной нитью, символом нового чистого начала, благосостояния и процветания. Так прошла венчальная церемония Чонгука, по завершении которой Тэхён украл его из-за праздничного стола в саду, чтобы отпраздновать лишь вдвоём. Эту часть свадебного дня омега лишний раз не крутил в воображении от греха подальше. Уж слишком постыдными были те часы наслаждения… И они же вызывали сейчас лёгкую грусть.       Утром, или, правильнее будет сказать, уже далеко за полдень, Чонгук, умываясь, с удивлением обнаружил, что его волосы, слегка отросшие, стали более яркого оттенка, а кончики не осыпались, как это было раньше. Рассматривая себя в зеркале, он заметил, что все изъяны кожи странным образом пропали, мимические морщинки разгладились, тон стал ровным, кожа — гладкой и эластичной, будто на ней применили сразу несколько сывороток, мазей, отваров и других примочек, которыми пользуются те, кто усиленно следит за своим внешним состоянием. Чонгук к таковым себя не относил, ему нравилась его внешность и такой. Но тем не менее… Он осмотрел себя всего. Будто бы расстворились все его шрамы, синяки от случайных столкновений с чем-то, царапины, шероховатости, неровности, которые человек не был в силах изменить. А тут волшебство какое-то!..       Ситуацию прояснил Тэхён, выползший из постели на поиски своего мужа. Найдя его перед зеркалом обнажённого и с непонимающим изумлённым лицом, альфа не упустил возможность подшутить, но на вопрос супруга ответил: обряд бессмертия прошёл успешно. Так Чонгук узнал, что странные напитки из чаш начала жизни и смерти, выпитые им в день свадьбы, исправили все его внешние несовершенства и остановили старение. Теперь он мог и правда вечность двигаться рука об руку с Тэхёном. Оба были счастливы.       Бессмертие давало Чонгуку множество возможностей, связанных с полномочиями хранителей. Например, если кто-то из ребят согласится, то может спокойно провести омегу в Людской мир или Нижний. Чону стали подвластны заклинания сокращения расстояния, и он отныне способен самостоятельно переместить себя в любую точку Чертогов. Но самое главное, как считал юноша, это то, что он имел право и способность теперь помогать Тэхёну с его обязанностями. Другие хранители долго притворно охали и жаловались друг другу, говоря, как же повезло тигру с мужем. Чонгук смеялся и говорил, что с радостью поможет и им, чем сможет. Тэхён порыкивал и притискивал омегу ближе к себе, грозно глядя из-под бровей. Но парни лишь ухахатывались и издевались над ним, называя злой кисой.       Беременность настигла их немного неожиданно. Неожиданно, потому что Чонгук, счастливый в своей новой жизни, так закрутился, что и позабыл об осторожности. Их, потому что Тэхён все девять полных лун вертелся вокруг своего супруга, словно тот сделан из хрусталя, и случайно упавшая пылинка способна разрушить его. Не отставали и остальные. Стоило Киму одним приятным шумным вечерком, проходя мимо большой залы, где все рубились в игры, отмахнуться от назойливого Чимина и проговориться, бросив, что его в покоях ждёт его беременный муж, Тэхёна тут же снесло ураганом из Сокджина и Пака, галдящих хуже стаи сорок. Спустившийся в залу сонный Чонгук, вышедший встретить супруга, сразу был захвачен в плен заботы и восторга, усажен на диван, накормлен, укрыт одеялами… О, первые недели беременности были насыщенными. Каждый Дух пытался угодить ему по-своему, даже вечно ворчливый и уставший Юнги или безустали флиртующий Марк.       Но начать стоило с Сокджина. Сам по себе он больше напоминал курицу-наседку, нежели коварную и эгоистичную Обезьяну, коим Зверем обладал. Этот хён крутился где-то неподалёку полные сутки семь дней в неделю и все месяцы. Он постоянно спрашивал о еде и тепле, закрывал ставни большого окна, когда наведывался в Чертог Тигра в отсутствие хозяина, гнал спать пораньше и следил за эмоциональным равновесием. Чонгук был, конечно, очень благодарен за заботу, но всё то же самое проделывал ещё и Тэхён, и поэтому иногда омега сбегал буквально из-под носа своих нянек-надзирателей.       А кто лучше всех мог помочь развеяться? Естественно, Чимин и Марк. Эти двое устраивали Чону незабываемые прогулки, волоча то в Чертог к одному, то к другому. Дух Петуха держал у себя на территории большущее озеро с птицами, которые в каждый визит восхищали омегу своими размерами и окрасом всевозможных оттенков розового. Пак мог часами рассказывать о своих любимицах-фламинго. Но что впечатляло ещё больше, это главный зал Чертога с его убранством в стиле государства Тянься, воздушными расписными шелками и постаментом, на котором среди легчайшего тюля, не закрывавшего обзор, расположились искуссно сделанные кушетки, украшенные серебром и нефритом. На них было множество мягких подушек, и оттуда Чонгук вместе с Чимином и иногда Хосоком или Марком наблюдал за невероятно талантливыми танцовщицами, обученными, как позже с изумлением узнал омега, самим хранителем Петуха. Иной раз Пак баловал своих гостей собственным выступлением. И это было великолепное зрелище, поражающее воображение. Как-то Чонгук тоже изъявил желание попробовать, и Чимин вместе с Хосоком тут же нашли ему подходящие одежды и, больше дурачась, принялись учить танцам, которые придумали сами. Омега был невероятно счастлив в те моменты. Особенно ему понравился взгляд Тэхёна, случайно увидевший их занятия.       Марк, к которому в гости заглядывали не так часто, мог похвастаться целой комнатой, забитой алкоголем из самых разных стран. У него были отдельные стены с особыми видами соджу, макколли, рисового, цветочного и фруктового вина, полки и навесы с красиво расставленными сосудами из необычных материалов. Свободное пространство украшали разные фигурки из дорогих материалов или полезные приспособления для алкогольных вечеров. Особой гордостью Духа Крысы были его наборы с чашами из нефрита. Он мог разгуливать среди своих закромов сутки напролёт и рассказывать о происхождении той или иной традиции, связанной с созданием горячительного. Чонгуку нравилось слушать его рассказы, но омега не мог долго находиться в «святой святых» Марка и, тем более, пробовать что-то оттуда. Поэтому Туан, в котором тоже отчего-то проснулись древние инстинкты заботиться о близком омеге, водил гостя по другим комнатам, где, к неожиданному удивлению, находилось местечко для изящных и красивейших вещиц, которые даже Намджун, тоже увлекавшийся коллекционированием, считал навсегда утерянными. А они вот, нашлись у хранителя Крысы, хитрющего и скрытного парня.       Намджун читал Чонгуку вслух. Казалось, он владел литературой всего мира и знал абсолютно всё обо всём. Дракон видел насквозь намерения других, его мудростью не обладал ни один, даже самый усердный даос. Бета успокаивал одним взглядом, заставляя истеричного омегу спокойно усаживаться за столик и не раздражаться при виде нескольких чаинок в плошке. Намджун рассказывал Чонгуку множество историй, свидетелем которых был или же о которых вычитал. Он был единственным, кто часто общался с Ним, и поэтому Ким мог удовлетворить любопытство омеги, каким бы обширным оно ни было. Бывали дни, когда Чонгук прятался в светлом уютном Чертоге Дракона и дремал там или зачитывался до поздна так, что Сокджину и Тэхёну приходилось выколупывать его оттуда. Последний ещё и угрожающе скалился на бету, не в силах скрыть свою такую очевидную ревность. Намджун прощал младшему эту слабость, прекрасно понимая его.       Что такое «рай для ушей» и полная гармония с собой, Чонгук узнал не только благодаря Намджуну и его библиотеке, но и с более близким знакомством с Мин Юнги, ценителем музыки и её настоящим творцом. Все знали, какие искры летали между Духами Быка и Петуха, и если Чимин расслаблялся, отдаваясь танцу, второй альфа посвящал всего себя игре. Флейта или каягым, совершенно разные, однако в поистине волшебных руках они звучали так, словно пальцы самой души ложились на струны или клапаны. Юнги с удовольствием играл для своего частого слушателя. И почти единственного. Как-то Чонгуку случайно довелось стать свидетелем очень милой сцены: Чимин каким-то невообразимым образом пробрался в Чертог Быка и притаился. Было видно, с каким наслаждением он слушал, каким взглядом неотрывно глядел на Юнги. Чтобы не мешать Духам, что так долго не могли разобраться в себе и ситуации между собой, омега тихонько покинул небольшую залу, возвращаясь к своему заждавшемуся мужу.       Хосок был для Чонгука тем, кому можно было бесконечно жаловаться на Тэхёна. Омега быстро прознал, что хранитель Лошади с его супругом давние друзья и что Хосок больше всех знал о Киме, и потому понимал, как никто. Чон-старший, будучи истинным другом, выкладывал младшему все самые позорные истории Тэхёна. В его Чертоге можно было засиживаться до поздна и от души хохотать не столько с рассказов, сколько с заразительного смеха альфы. С другой стороны, Хосок оказался невероятно понимающим. Он умел слушать и поднимать настроение, не прибегал к нравоучениям и не кудахтал беспокойной наседкой вокруг беременного, ограничиваясь ненавязчивыми жестами заботы. И ещё он был единственным альфой из всех хранителей, к которому Тэхён не ревновал даже в шутку. Наоборот, Ким вверял своего супруга другу, если знал, что отлучится надолго. Ни к кому он не проявлял такого доверия, кроме Чона, пусть остальные и не были плохими, отнюдь. Просто таков нрав Тигра, что не мог даже на подсознательном уровне оставить свою семью на кого-то. С Хосоком были готовы мириться все сущности Тэхёна.       Отдельного разговора стоили младшие хранители. Они стали Духами, застряв в том же возрасте, что и Чонгук. Ребята больше общались друг с другом, много размышляли о таких вещах, о которых не задумывались и Намджун с Юнги. Им было интересно абсолютно всё и в то же время каждый останавливался на чём-то определённом, близком только ему. Например, Ёнджун то просиживал дни напролёт где-то в завалах намджуновой библиотеки, то вместе с Чимином выбирал новые движения и наряды для очередной постановки. Этот парень не очень хорошо контролировал свою сущность, и поэтому его скулы, шея и предплечья всегда были покрыты переливающейся зеленоватой чешуёй. Не такой, конечно, толстой и явной, как у Дракона. Иной раз Змея порывалась выпустить клыки и размяться, но Ёнджун старательно сдерживал её, боясь навредить своим друзьям и любимому человеку.       Субин любил притворяться малышом, пусть таковым и не являлся, и частенько вис на своём альфе. При более близком знакомстве он оказался озорным и смешным, и не слишком отличался от своего Зверя — Свиньи. Был таким же честным и немного наивным, из-за чего Ёнджун всегда переживал за него.       Кан Тэхён и Чхве Бомгю представляли собой олицетворение идиллии. Они никогда и ни с кем не ругались, но были немного в отдалении от остальных, предпочитая компанию друг друга. Эти двое ладили не только как два омеги, их Звери — Собака и Кролик — следовали друг за другом, словно одна система.       Самым младшим же являлся Хюнинкай. Чонгук не переставал умиляться с него, называя малышом и постоянно сюсюкаясь с этим бетой. Кай весь был мягкий, пугливый, точно ягнёнок. Вот у кого была полнейшая гармония со своей сущностью.       Младшие хранители с радостью приняли Чонгука в свой круг и стали звать на посиделки у костра в Большом саду. Они оказались большими любителями легенд и историй в совершенно разных жанрах, а Чону, обожавшему в детстве слушать дедушку, было о чём рассказать новым друзьям. Так и проходили его дни, недели, месяца, года, такие незаметные, но очень ценные.       Но главным в его жизни на протяжении всех этих лет оставалось одно-единственное — любовь к наглому и ворчливому, заботливому и умилительному, обятельному и красивому Тигру. К нему в объятия Чонгук возвращался после насыщенного дня. От него не желал отлипать, стоило Тэхёну выделить выходной себе же. Его не уставал целовать и утром, и вечером, и в любое время, когда только вздумается. Чонгуку было так сладко и нежно рядом с альфой, всегда так трепетно и спокойно, что каждая разлука с ним, даже маленькая, чувствовалась очень остро.       Омега с приятной тягой в сердце вспоминал дни, когда Тэхён, волнуясь за него беременного больше положенного, то оборачивался в тигра по ночам, чтобы обвиться вокруг спящего мужа, то носил на руках по лестницам, то через каждые десять минут спрашивал, чего хочется его омеге и их малышу. Чонгук на самом деле хотел лишь ещё больше тепла, просто лежать рядом, чувствовать дыхание альфы, его руки, губы. И больше ничего ему не надо. Но, к превеликому сожалению, он не в силах привязать к себе хранителя, пусть и мужа. И потому Чонгук хитрил, пользуясь колечком на мизинце чаще нужного и прося то, без чего бы и так обошёлся. Тэхён радовался этим моментам, что согревало омегу. Он старался дарить как можно больше своего тепла супругу.       Чонгук вздрогнул во сне и приоткрыл глаза, пытаясь понять, что потревожило его сон. Взгляд первым делом нашарил корзинку, в которой всё ещё находилась его уже онемевшая рука. Но это его абсолютно не беспокоило, ведь постелька была пуста. Омега резко сел, выпрямляясь, и огромными глазами вновь уставился на корзину с подушечкой и игрушками. Но не было главного!       — Чониль?.. — хрипло прошептал Чонгук, вскочив и крутнувшись вокруг себя, чтобы ощупать всевидящим взглядом абсолютно всё, однако ноги, долго пробывшие в неподвижном состоянии, подвели его. Омега пошатнулся, от окатившего волнения не в силах взять себя в руки и устоять.       Внезапно появившаяся крепкая рука подхватила его тонкое тело, обвив талию. Чонгук снова вздрогнул. Откуда-то из-за спины его будто бы окатило волной родного аромата. Чайное дерево.       Омега распахнул глаза, глядя в стол невидящим взглядом. От большого количества эмоций в уголках собирались слёзы, жёгшие и без того раздражённые очи. Чон обеими руками вцепился в запястье той, что держала его, и обернулся, боясь, что вновь видит сон, что вот-вот видение оборвётся.       Нежная улыбка коснулась родного лица напротив.       — Вы чего на улице спите? — тихий бархатистый голос коснулся чонгукова слуха. Тэхён смотрел на него без тени упрёка, ласково и немного устало. Той рукой, что не была в железной хватке Чона, он слегка покачивал сына, прижимая к себе. Малыш, лежавший на его руке, казался совсем крохотным. Чонгук судорожно втянул воздух. Столько эмоций сейчас бушевало в нём от вида этой картины.       — Тэ…       Омега едва слышно всхлипнул и прижался к другому боку альфы, нырнув под его тёплую большую руку. Тэхён недоумённо уставился на малиновую макушку у себя под подбородком, но обнял мужа раньше, чем успел о чём-либо подумать.       — Ну ты чего, кролик?       Чонгук шмыгнул носом, слегка морщась, и лбом потёрся об одежду мужчины. Руками он накрепко вцепился в рабочий ханбок на спине альфы, обвив его торс и вжавшись так, словно хотел навсегда срастись с ним.       — Скучал…очень… — пробухтел едва разборчиво.       — Я тоже, — Тэхён улыбнулся шире и немного пошевелился, вынуждая Чонгука поднять голову и взглянуть на него.       С улыбкой альфа склонился, сутулясь, и прикоснулся губами к малиновым, мягким и сладким, нежным, любимым. Поцелуй вышел медленным, тягучим. Углублять его не стали оба, просто цепляясь губами друг за друга, собирая неразборчивый шёпот и радость воссоединения.       Чониль, удерживаемый отцом, закопошился, потревоженный родительскими голосами. Шевеление и недовольное хныканье вынудило пару разъединиться.       — Он подрос, — шепнул Тэхён, вновь аккуратно укачивая сына, разглядывая его в свете фонариков и снова и снова отмечая чонгуковы глаза и форму губ. Свои же брови и нос, привычку жмуриться, щёчки. Это так прекрасно. Их лучшее соединилось в одной крохе. — Был ещё меньше.       — Ему уже три месяца скоро. Конечно, подрос, — зевнул Чонгук, прислонившись виском к крепкой груди. Тэхён обнял его за плечи, укачивая, как и малыша. Он был готов разглядеть за этими словами упрёк, но его и в помине не было. Омега улыбался, глядя на сына, вперившего чёрные глазки в лицо отцу. — Чонили тоже скучал. Всё время хныкал перед сном, искал тебя по запаху. Поэтому мы вместе спали на твоей подушке.       Альфа закусил губу, чувствуя и вину за то, что пропадает вдалеке от семьи, и умиротворённое счастье от того, как любят его родные.       — Идём в наш Чертог. Поспим сегодня втроём. Как тебе?       Чонгук вскинул голову и взглянул мужу в глаза. Тэхён в чёрных омутах пропадал бесповоротно, пока его будто бы вводили в транс.       — Глупый вопрос, Господин Ким Тэхён, — неожиданно фыркнул омега и отстранился. — Конечно, втроём! Возьми лучше корзину.       И, аккуратно переместив Чониля к себе на руки, пошёл вперёд. Тэхён с немым изумлением глядел ему вслед несколько мгновений, прежде чем подхватить корзину и догонять надувшегося мужа.       Уже улёгшись в постель, чистый, с ещё влажными волосами, в свежей одежде альфа поправил уголок подушки, на котором посапывал малыш, явно уставший от безотвественности своих родителей. Чониль причмокнул губами во сне, ворочаясь и скатывась отцу под бок. Маленький носик уткнулся в мощную грудь, и Тэхён, едва сдерживая писк умиления, немного отодвинул альфочку, чтобы не задохнулся.       С другой стороны кровать слегка прогнулась под весом омеги, нырнувшего под одеяло. Чонгук аккуратно пристроился на своей части, но Ким, уложив горячую руку на талию, скрытую тонкой рубахой, придвинул мужа как можно ближе и обнял. Привстав на локте, мужчина наклонился вперёд, чтобы оставить нежные поцелуи на всём лице Чона, закончив сладким долгим касанием к губам.       — Мою любовь к вам не выразить словами, — прошептал он. — Но я покажу её действиями, и начну этим же утром.       Чонгук хихикнул, тая под прикосновениями, и перекинул руку через талию мужа, чмокая в ответ в нос.       — Обязательно. Начнёшь, как только полноценно отдохнёшь. Мы с Чонилем подождём ещё парочку часов, ведь нашему грозному папе-тигру нужно будет мно-о-го сил, чтобы доказать свою такую необъяснимую любовь.       Тэхён тихо засмеялся, глуша звуки в подушке.       — Договорились. Спи сладко, кролик.       — Добрых снов, Тэ.