щепотка любви

антон, в общем-то, не очень привередлив был: оценки — удовлетворительные, друзья — хорошие, жизнь — отстойная, но, в целом, его устраивало. многие называли его тупым — данил в особенности, — так что антон перестал обращать на это какое-либо внимание. раз уж тупой, то хрен его исправишь. единственное, чего он искренне желал, — как-нибудь умудриться найти своего соулмейта, который, блять, уж очень любил целоваться с другими. куча звезд, россыпью небрежной выцветшие у него на щеках, являлись тому доказательством. и хотелось врезать нереально. за каждую звезду. за разрушенную детскую мечту. впрочем, об этом он подумал бы чуть попозже, если бы не данил, который лишь улыбкой был способен вызвать в нем нескончаемую бурю чувств. какой же он все-таки невероятный. антон чертовски обрадовался, получив приглашение на ночевку. да, они вроде друзья, но с друзьями, если черемисин все правильно понимал в этой жизни, никто не трахается. не зовет сладким, самым лучшим, не хвалит за каждый успех, не оплачивает долги. и друзьями с привилегиями они, к сожалению, тоже не являлись. блядство. он следил за улыбкой гаврилова, вновь такой самоуверенной, но яркой и доброй, и, казалось, падал все глубже и глубже в эту гребаную яму под названием чувства. ему действительно нравилось смотреть за ним, думать о нем, чувствовать, как его губы прикасаются к собственным. но больше ему не нравилось понимать, что для него это все не всерьез. потому что стоило антону пройти по главному коридору школы — данил искусно флиртовал с пышногрудой красавицей и после, на крыльце во время уроков, целовался с ней. в такие моменты сердце отчаянно сжималось от боли, а губы кривились в обреченной улыбке: данилу нравилось быть таким. тем самым. впрочем, все знали его как «тот самый». а на ночевке данил был другим. его голос становился тише, хриплее, а улыбка — слаще и красивее. смех больше не был заглушенным, поведение — настолько раскрепощенным. он превращался в себя: чуть скромного, остроумного, спокойного любителя поиздеваться над ним. гаврилов дразнил его, а после — кормил мармеладками, ласково называя его «антошенька». смеялся над его невнимательностью, сразу принимаясь помогать антону собирать пазл. без конца выигрывал его в мортал комбате, чтобы поддаться и с расслабленной улыбкой наблюдать за искренней радостью антона от победы. и, честно признать, таким данил нравился антону больше. они много говорили. обо всем. разговаривать и разбирать, почему антон молодец, так мастерски смог обыграть долбучего задрота, было невероятно класссно. но почему-то, постепенно разговор об игре зашел не в самую приятную степь, заставляя черемисина нахмуриться: — у тебя новая звезда появилась, — сухо заметил данил, вдруг опуская взгляд. антон тяжело вздохнул. ничего нового. он привык. правда же? даже не больно. подумаешь, ни с соулмейтом, ни с влюбленностью не повезло. вообще не больно. блять. хотелось закрыться от всех и сбежать. бежать так далеко, куда смог бы убежать. скрыться от любых знакомых, от друзей, от родителей, чтобы побыть одному. не видеть, как все счастливы со своими парами. антону иногда тоже хотелось побыть эгоистом. — сорок девятая звезда, — тихо озвучил данил, наконец сосчитав все звезды на его щеках. антону стало еще грустнее. соулмейт сорок девять раз предпочел кого-то другого. как-то совсем тускло и невесело. — полагаю, я должен поцеловать тебя сорок девять раз, — прошептал данил, придвинувшись к нему ближе. антон замер, не понимая, к чему тот клонит. и по глазам разгадать тоже не мог: слишком волнительно это — смотреть в эти серые глаза, когда сердце, казалось, было готово пробить собой грудную клетку, — чтобы искупить свою вину. прости, антошенька. я очень сожалею о всех этих звездах, но, должен заметить, тебе они очень к лицу. что ж. антон был слишком в восторге от осознания того, кто является его соулмейтом. возможно, все-таки он не такой уж и неудачник. ведь ему повезло и в любви, и с соулмейтом.