спасение

трехэтажная школа стояла в сомкнутом кругу плотно теснившихся друг к другу деревьев. поздней весной, как только сладко пахнувшие набухшие почки начинали уступать место нежным молодым листьям, здание утопало в травянистом, светло-зеленом море, и отыскать его среди душистой зелени казалось было невозможно. однако зимой голые ветки особенно выделялись на фоне серого от пыли и грязи учреждения. школа, будто пытавшаяся увернуться от острых шипов, окружавших ее со всех сторон, неподвижно возвышалась над достоевским, недавно подошедшим к входу. он с некоторой досадой вздохнул и начал медленно подниматься по местами разбитым каменным ступенькам. федора достоевского учителя иногда называли лучшим учеником во всей школе и ставили другим в пример, а некоторые одноклассники, особенно едкие и язвительные, ядовито между собой дразнили его "юным дарованием", после, впрочем, горячо упрашивая того дать им списать домашние задания и любого вида работы на оценку. однако, по большей части, о его существовании окружающие вспоминали редко. тихий, незаметной тенью появлявшийся, переходящий из кабинета в кабинет и так же исчезавший, он не любил привлекать к себе внимания. одиночество его не гложило - он был доволен и наедине с собой. старшеклассник аккуратно прикрыл за собой дверь, оказываясь в теплом душном помещении. горячий от раскаленных батарей воздух приятно обжигал заледенелое на морозе лицо. его шаги гулко разносились по пространству пустого коридора, пока он направлялся из раздевалок к узкой каменной лестнице, легко касаясь холодными пальцами старых деревянных перил. федор обычно приходил к самому началу занятий, стараясь не оставаться дольше нужного среди шумного окружения немногочисленных одноклассников, бросающих как бисер пустые слова о привычных делах, школьной жизни, своих бесполезных интересах и прочей надоедливой рутине. от складывающихся в цельный раздражающий звук разговоров болела голова. молодой человек незаметно проскользнул в приоткрытую дверь класса и занял привычное место у последней парты, когда раздалась визгливая трель звонка, оповещающая о начале нового учебного дня. федор положил голову на полусогнутые руки и устало прикрыл глаза. внутри школа соответствовала внешней покалеченности. несколько дешевых потолочных ламп озаряли комнату белым ослепляющим светом. в классе неаккуратными рядами стояли древние разрисованные учениками парты и скрипящие стулья, со стен местами облупился слой краски и штукатурки, обнажая грязно-серую грунтовку. тяжелый учительский стол из дуба располагался в самом дальнем от двери углу. на нем привычно выделялся своими пожелтевшими тонкими листочками календарь, некоторые даты на котором были жирно выделены красными чернилами. у стены напротив стояли шкафы с стеклянными дверцами, за которыми покоились запыленные книги, словари и учебники. через вымазанные чем-то просторные окна с треснувшими рамами открывался вид на небольшой уютный школьный двор. на тонких веточках кустарников и нескольких старых скамейках покоился грузный слой недавно выпавшего, сверкающего в теплом сиянии фонарей снега. высокая худощавая учительница английского в громоздких очках с толстыми стеклами, занимавших большую часть ее лица, строго допрашивала старшеклассников, чеканя каждое свое слово. однако дремлющего старшеклассника в конце класса она будто не замечала. достоевский еще давно с ней поладил, что было приятно для обоих: он сдавал все работы вовремя и блестяще отвечал на устных опросах, она в свою очередь не тревожила его на уроках, если он был занят чем-то помимо учебы. урок пролетел быстро. звонок и поднимающийся шум десятка голосов вокруг смахнул с федора прозрачную пелену сна. он быстро вышел из класса и направился на третий этаж, где за самой дальней в коридоре дверью, в небольшой комнатке бывшего учебного кабинета, переделанной в школьную библиотеку, мог оказаться в полной тишине и покое. нечасто можно было встретить кого-нибудь в этом месте. несколько плотно стоящих рядов громоздких шкафов, уже разваливающихся под весом неаккуратно набитых, иногда разодранных учебников и книг, навевали только тоску и скуку на других учеников. обычно они приходили сюда только дважды в год: осенью, чтобы забрать пособия для учебы, и весной, чтобы их вернуть. но для достоевского эта комната была настоящей кладезью. чужая неприязнь к унылой школьной библиотеке делала ее в высшей степени привлекательной. заходя внутрь, можно было быть уверенным, что не наткнешься на бушующих, действующих на нервы детей. в самой библиотеке время будто замирало. бесконечное разнообразие старых журналов, статей, трудов, собраний сочинений и прочих книг не давали заскучать, а если сил на чтение не оставалось, то почти полная, не считая редких, особенно громких криков из коридора, доносящихся словно из под толщи воды, тишина давала возможность отдохнуть. остаток дня ничем не отличался от множества других будничных дней: уроки, библиотека и изучение гигантских увесистых изданий на переменах, после учебы - короткая прогулка по заснеженной узкой дорожке, петлявшей между низенькими панельными коробками, а дома - снова бесконечные тексты, статьи, материалы. вечер проходил не менее привычно. тонкая длинная башенка пристроенной к церкви колокольни с резным деревянным куполом возвышалась над деревьями, почти пронзая крестом низко висящее грязно-белое небо. свойственным ему быстрым бесшумным шагом, достоевский отворил дверь в домик, и, аккуратно огибая прихожан, направился к церковной лавке. завидев его, продавщица улыбнулась своей добродушной улыбкой, которая медленно расплывалась по ее приятному, хоть и старческому лицу. осторожно забрав свечку и поблагодарив, юноша уже было хотел отойти к иконам, когда тихий, робкий шепот старушки остановил его. ⁃ чуть было не забыла, - она начала спешно копошиться, - феденька, (она ко всем привыкла обращаться приветливо и ласково, в силу своего нежного характера) тебе попросили передать. в дрожащих пальцах была зажата сложенная в несколько раз записка. федор еще раз поблагодарил и рассеянно сунул письмо в карман. по дороге домой он нащупал рукой измятую бумажку внутри своего пальто. встав около стены одного из многочисленных пятиэтажных домов, он зажег тонкую палочку сигареты и развернул листок. неряшливым торопливым почерком было будто выцарапано чем-то острым небольшое послание: "Боже отмщений, Господи, Боже отмщений, яви Себя! Доколе, Господи, нечестивые, доколе нечестивые торжествовать будут? Они изрыгают дерзкие речи; величаются все делающие беззаконие; … Образумьтесь, бессмысленные люди! когда вы будете умны, невежды? … Укрепи нас Господи против глупцов, творящих беззаконие, дай силу и славу нам во имя твое!" какой кошмар. безвкусный, неприличный, до ужаса богохульный текст. какая гадкая низость, не заслуживающая и нескольких мгновений прочтения. но что-то цепляло в неаккуратно выпадающих из строчек буквах. достоевский в удивлении приподнял брови. это... псалтырь?... юноша легонько усмехнулся, сворачивая записку. написать ответ стало просто необходимостью.