Несдержанное обещание его осени

Они были похожи: оба бродяжки, без средств сосуществования и надежды. Холодные, словно изморозь, и с колючим взглядом от которого хочется поерзать на месте и спрятать нос в одежде. Оба страдали, были преданы и остались одни на всем белом свете и, наверное только из-за этого, нашли друг друга. Как беда притягивается к беде. Шэнь Цзю не знал почему, решил повернуть именно за тот дом. Не знал и то, зачем защитил незнакомого мальчика от хулиганов, надавав последним таких тумаков, что взглянуть на них без слез не представлялось возможным; это было реальное избиение, не из слухов деревенщин, а происходящее прямо сейчас и в эту секунду, — настоящее. А-Юань, привычно сжимающийся в комок от любого шороха, наблюдал за ними не мигающим взглядом и с расправленными плечами. Внимал каждому удару, рывку и новой порции, сплевываемой недругами, крови, не отвлекаясь. Будто ученик, заворожённый работой своего мастера, не знал, как ему стоит реагировать на очередной шедевр, кроме скупого: "восхитительно". Сердце его болело хлеще синяков и ссадин, но эта боль была не мерзкой, взывающей к жалости, а... Приятной? Трепещущей и заставляющей течь слезы не обиды, а чего-то специфического, заставляющего улыбаться уголками окровавленных губ. За него впервые заступились. Впервые обратили внимание и посмотрели не как на мусор. Как на человека. Воздух был насыщен ароматом крови, столь отчётливым и ярким, что мимо проходящие селяне могли подумать о том, что кто-то режет свинью. Наверное, если бы не спасённый им мальчик, повисший на его ноге колючкой, Цзю бы их и вовсе убил. Без сожаления, естественно, — в этом мире выживает сильнейший. В вечерних лучах оранжевого солнца, он представлялся себе демоном вылезшим из самой Бездны, чтобы полакомиться сочным человеческим мясом. Уродливым и отвратительным куском плоти, двигаемым желанием кромсать и резать из потехи. Зачем он вообще появился? Но когда ребенок спрашивает у незнакомца: зачем тот его спас, Цзю, громко и отчётливо, цокает языком. — Ты выглядел жалко. — с комом в горле констатирует факт. Он щурится и старается не смотреть на, похожее на свое собственное, лицо. Из-за этого и чувствует себя мерзко —вспоминает о том, что помнить не должен. И почему прошлое всегда настигает его в неподходящий момент. — Очень? — в уже невыносимый раз, переспрашивает мальчик, следуя за старшим подобно хвостику. Цзю хочет огрызнуться: уже открывает рот, набирает в лёгкие больше воздуха и замирает каменной статуей. Взгляд его прикован к своему-чужому лицу. Цзю прожигающе смотрит на Юаня, что еле-еле доходит ему до груди. Смотрит на его опухшее, заплывшее синяками, лицо и поджимает губы. Сжимает их плотно и прикусывает, чтобы больнее было. — Невыносимо жалко. — признается на выдохе и разворачивается, так и не ударив. А у Юаня глаза на мокром месте и сопли вот-вот потекут, разрушая, как ему казалось, образ крепкого и юркого мальчишки. В голову то и дело лезут неприятные мысли о том, что его все таки бросят. Только поэтому, мальчик, будучи в бреду, хватает Цзю за край потасканной одежды. И держит так крепко, что грязные ногти впиваются в собственные ладоши. Опять же, сердцу становится так больно. — Что ты делаешь?! — Цзю хочет отскочить от мальчика, как от заразы. Ударить его по рукам, заставить исчезнуть с глаз и больше не быть таким похожим на него. Старший Шэнь даже замахивается, желая дать жуку пощечину, но замирает. Взгляд темных глаз снова впивается в синяки. Он не может себя его ударить, от чего рука бессильно падает. Шэнь Цзю шипит едко и от того же горько: — Гадкий ребенок. Глаза Юаяня светятся и он, радуясь, как и полагается ребенку, считает это за разрешение. Искренне пропускает все слова и действия Цзю — видит лишь то, что хочет, от того и плачет. Дрожащим голосом, вопрошает: — Гэгэ, я могу пойти с тобой? А Цзю словно током прошибает от этого "Гэгэ" и мурашки бегают быстро-быстро, прошибая даже кости. У него есть разум и он знает, что вдвоем им не выжить, наверное поэтому и цокает языком, не зная что сказать. В груди появляется столь знакомая тоска, что тошно становится и мальчик хочет прогнать это чувство как можно дальше. Как можно быстрее. Но снова смотрит на младшего, на этот раз нечитаемым взглядом, и вздыхает. — Делай что хочешь. — неаккуратно бросает Цзю и идёт туда, куда велит ему свое сердце, не оборачиваясь. А Юань рад до безумия. Он не переспрашивает, лишь утирает слезы и ведёт себя тише мышки, лишь бы его не погнали. Лишь бы снова не бросили.

***

Ночь грозной владычицей накрыла мир своей шалью и закурив трубку, пуская по земле клубья тумана, встала на свое законное место — Верховный пост. Поляна, заросшая высокой травой по пояс с кое-где выросшим зверобоем, вьюнком, одуванчиками и васильками, была непримечательной. Она скрывала в себе ящериц, кузнечиков, божьих коровок и небольшой, стоящий на честном слове и едва дышащий, дом. Заброшенный с протекающей крышей, земляным полом и уже шатающимися от сильного ветра стенами. Не внушающий доверия и пугающий путников, как и байками, так и своим внешним видом, Дом смог испугать и А-Юаня. Шэнь старший был безразлично холоден к новому месту и относился к нему ровно также, как и к прошлому — никак, то есть. Юань же боялся детским страхом: ему все казалось, что с разрушенного потолка на него кто-то смотрит. И найти покой он мог только в чужих юношеских объятиях. Неловких, но от того и уютных. Цзю обнимался нехотя, очень холодно и лишь тогда, когда ему надоедали упрашивания и слезы младшего. Юань обнимался тепло, словно восходящее солнышко, и настолько крепко, что вздохнуть было тяжело. Юань согревал, вселяя веру, а Цзю остужал, не позволяя забыться. Так и жили: то милуясь до невозможности, то смотря на друг друга незнакомым взглядом, то делая вид, что и имена свои слышат впервые. Проходит время и Цзю, как и Юань, выглядят более прилично: они повзрослели, стали не такими тощими и значительно окрепли. Особенно Цзю, который куда-то уходит каждый вечер и возвращается всегда с чем-то: едой, деньгами, вещами, игрушками, какими-то палками или букетом цветов — Цзю всегда приносил что-то, — это негласное правило. Откуда он это брал, Шэнь Юань никогда не спрашивал и даже не пытался узнать. Не спрашивал он и о том, почему от А-Цзю всегда пахло кровью и гнилью. В их доме появлялись все новые полезные вещи. Вот уже земляной пол застелен соломой, крыша, практически, не сквозит, а в стенах поубавилось дыр. Теперь, Юань не боится пристального взгляда с потолка и каждый день упорно тренируется с А-Цзюнем. Совершенствуется вместе с ним и радуется, что перестает быть обузой в глазах старшего. Юань радуется, когда Цзю, возвращаясь поздней ночью в их уютный дом, в первую очередь идёт к нему. Садится на корточки, проверяет дыхание и изредка, только по праздникам, гладит по волосам. Неловко, капельку сумбурно и с силой, которую никогда не мог рассчитать для такого дела. Юань больше не ребенок, но Цзю, словно не в силах принять этот факт, продолжал его опекать. Все ещё относился по-особенному мягко и лелеял: не нагружал делами, позволял проказничать и редко бранил, хоть и горящий яростью взгляд говорил за себя. То ли из привычки, то ли потому, что Юань, действительно, стал ему дорог. И ему, как ребенку, хотелось верить, что правда скрыта в последнем, но Цзю всегда смотрел сквозь него; разговаривал не с ним; касался и заботился не о нем. Как полагается хорошему мальчику, Шэнь Юань никогда не спрашивал — не лез в дела Сюн Цзю; утешал дагэ, когда он, в конвульсиях от ночных кошмаров, проклинал любого, кто приближался к нему; успокаивающе гладил по волосам, когда он выглядел особенно подавленно; улыбался на любое едкое замечание. Терпел. Потому что Цзю был единственным, кому он был нужен хоть самую малость. Потому что Цзю был единственным, кто смотрел на него, как на человека.

***

Однажды в одну из их дневных тренировок с Сюн Цзю, последний спросил: — Ты пойдешь за мной куда угодно? Запыхавшийся юноша в полном расцвете сил, борющийся с не уходящей с лица краснотой, сначала отдышался. Глотая теплый воздух большими порциями, будто те горькие пилюли, что приносил ему дагэ во время болезни, парень не мог ответить сразу. Из-за недавней нагрузки, тело его казалось литым свинцом, а жара только способствовала перегреванию и желанию сходить искупаться на речку. Когда до Юаня дошел смысл вопроса, он ответил не думая - предано и без малейшего сомнения, дрожи, в голосе: — Дагэ должен знать ответ на этот вопрос. Цзю привычно цокает языком, от чего губы Юаня изгибаются в улыбке, и закатывает глаза. Смотрит колко, но по-родному и незаменимо. — Я спросил. — холодный тон немного режет слух. Младший Шэнь рефлекторно переводит: "Я задал четкий и ясный вопрос. Неужели ты даже ответить на него можешь? Разочарован." — Даже если дагэ станет демоном и вернётся по мою душу, я отдам ее не сопротивляясь. — признается Юань. Цзю же отворачивается, удовлетворенный ответом, и долго думает. Очень-очень долго и внимательно, прокручивая что-то в своей голове, не обращает на младшего и капли внимания. За это время Юань успел дважды размять напряжённые, после тренировки, мышцы и прогнать скопившихся в кустах кузнечиков. Когда старший подает голос, он немного меняется: выглядит печально и, что-ли, отстраненно. Так, как выглядел в их первую встречу и смотрит точно также — через плечо и сверху-вниз. Говорит четко и холодно, лишь по делу: — Завтра мы отправляемся на двенадцать пиков Тяньгун. К рассвету будь готов. Он уходит не оборачиваясь. Юань хороший мальчик, поэтому и не возражает: не спрашивает зачем и к чему, только кивает с лучезарным: — Конечно, дагэ! Так Цзю-гэ стал горным лордом Цинцзин, а Юань-ди учеником пика Байчжань.

****

Время оказывается быстротечней юркого ручья и меньше пустынного источника. Неумолимо приближая нас к чему-то неизведанному, тем же пугая, рассеивает веру в мирные деньки. Шэнь Юань не видел Цзю, кажется, вечность от того и сердце его ноет, скрипит, покрываясь мерзкими гнойниками. Становится обидно, что, шибо его Учителя, никак не вспомнит про него: не навестит, не примет на своем пике, не позаботится; не обогреет и не обнимет, как раньше. Знай бы Юань ещё тогда, что его ждёт после соглашения - никогда бы не подписался. И Цзю, прекрасно осознавая это, ничего не рассказывал. Он, в принципе, больше ничего не рассказывал и смотрел до омерзения холодно. На этот раз на него, и от этого ещё тошнотворней. Когда шичжи сбегал со своего пика на гору Цинцзин, чтобы навестить дагэ, тот неустанно прогонял его. Махал рукавами и смотрел не как на человека, а как на мусор: — Брысь! Долой с глаз! И Юаню становилось грустно не до шуток. Знай он, что все так обернется, никогда бы не согласился, предпочитая жизнь бродяжки до самого конца. Даже если бы он умер от голода или холода — это показалось ему мелочью по сравнению с этим мерзким "брысь", разъедающим внутренности кислотой. Поджимая губы с дрожащим взглядом черных глаз, Юань уходит. Не споря, скрипя зубами и глотая обиду раз за разом — как всегда, находит новые аргументы в защиту брата. Устает. Его тревожат новые обязанности. Расстроен, что Юань попал не на его пик. Ему просто нужно время. Это все ещё Шэнь Цзю. Его Шэнь Цзю. До безумия неловкий, но теплый и согревающий теплее солнца. Когда Юань случайно зовёт дагэ, знакомым им двоим, "Сяо Цзю", оставаясь с ним наедине, то разочаровывается. Душа его падает в ноги и умирает в течение пяти секунд.

Пять.

Щека наливается кровью, начиная болезненно гореть, грозясь оторваться.

Четыре.

Шэнь Цинцю незнакомо цокает языком и прикрывая низ лица красивым веером, отворачивает голову. Смотрит как на какого-нибудь навозника.

Три.

Он только его ударил?

Две.

Ха-ха. — Хватит меня так называть. — ледяной тон окатывает Юаня болью сильнее пощёчины. — Прошу, простите, этого невежественного ученика. — не дыша извиняется мальчик, он напуган до смерти и боится поднять взгляд; боится увидеть не Шэнь Цзю. — Это больше не повторится.

Один.

Действительно, больше такого не повторяется — Шэнь Юань больше не сходит с пика Байчжань, усердно тренируется и практически не разговаривает. Он боится огорчить Учителя, поэтому старается стать лучше и сильнее, забывая про отдых; про себя. Но когда Юань узнает, что дагэ Шэнь Цинцю убил Лю Цингэ, он становится на его сторону и поддерживает. Не отворачивается, внимательно слушает и мягко улыбается, крепко держа за холодную руку. Становится правой рукой не его холодного Цинцю и всюду следует по пятам, помогая творить злодеяния, которые рядом с Цзю кажутся не такими уж и плохими. Странными, чуть пугающими, но никаким образом не отвратительными или плохими. Когда Цзю ударил Юаня было противнее. А это, что делал бывший горный лорд, можно объяснить, можно исправить и аргументировать. Если такое возможно, то может ли быть его Цзю-гэ плохим? Что за глупости? Ведь, кто ещё, кроме дагэ, может целовать его настолько нежно? Настолько чувственно одаривать каждым взглядом? Оставлять на не только губах ранки и улыбаться не так, как другим? Не мог же он этого придумать.... Нет, не мог. Он ещё не окончательно сошел с ума. Юань не раз слышал о Ло Бинхэ и не раз считал его, объективно, проблемой. Он был надоедливой мухой на ботинке дагэ, палкой на их пути и каким-то неправильным, отталкивающим человеком, не заслуживающим жалости. Особенно, жалости Юаня. Бинхэ не нравился Цинцю, а значит и ему, априори, нравится не мог. И стоит опустить то, что виделись они однажды и то, только на собрании Союза Бессмертных в последствии которого, Ло Бинхэ таинственным образом исчез. Юань не вдавался в подробности, ведь слышал всю эту историю краем уха, да и дагэ, едва заслышав, того-чье-имя-нельзя-называть, кипятился не хуже чайника. Юноша считал это безумно милым, но не хотел расстраивать и нервировать старшего, от чего и держал язык за зубами

***

Не может всегда везти, не может удача улыбаться вам беззубой улыбкой и извечно приветствовать вас своими объятиями; ледяными, как сама смерть. Все заканчивается в один миг, словно ветер толкнувший шатающееся домино, будто лавина дрогнувшая от звука, все рушится и становится кошмаром. Личной тюрьмой Шэнь Юаня. После смерти главы школы, руки Бинхэ доходят до Шэнь Цинцю. Кровавый демон ищет его день и ночь, призывая выйти и заплатить за все, что сделал "учитель". Познать ту боль, ощутить страх, отчаяние, глотнуть неизбежность в том объеме в котором познал сам Бингэ и утопить в ней. Без жалости. Без сожаления. В этом мире выживает лишь сильнейший, доминирует тот, кто сильнее — этому его научил сам Шэнь Цинцю, собственной персоной. Бамбуковый лес горит ярким пламенем, опаляя тело жаром и отравляя лёгкие гарью. Юань плачет, стоит на коленях держа чужое платье и отчаянно просит не идти на явную гибель. Юноша кланяется дагэ, прижимается лбом к земле и ревёт не своим голосом в попытках удержать; сохранить свою единственную надежду и веру. Но Шэнь Цзю горд и гордость эта превыше всего: Юаня, Бинхэ и даже него самого. Юань изначально знал, что выберут не его, но так надеялся, так желанно рвался в чужие объятия, что и вовсе позабыл о творящихся вокруг кошмаре. Ему просто хотелось, чтобы любимый дагэ был рядом, смотрел только на него, касался только его и никогда не отпускал. Шэнь Юань никогда не был жадным, он слушался брата и думал, что все делает правильно, как от него желают и хотят, но.. Снова проигрывает. Снова остаётся ни с чем у разбитого корыта. Юань впервые познал жадность, впервые захотел чего-то настолько сильно и впервые, правда впервые, был готов отдать всего себя, ради одного человека. Цинцю просто, бессовестно, отнимают. — Уходи. — эта сухость Цинцю уже бесит до дрожи. — Прогоняй! Гони! Я не уйду без тебя! Шагу не сделаю! — Юань кричит, срывая голос, не замечая, как Цзю вздрагивает. Вся его жизнь, нет, весь он, принадлежит своему Шэнь Цзю, так как он может уйти? Как может оставить его?.. Предать своего Бога? Цинцю отчётливо чувствует конец своей жизни: бесполезной, но крайне долгой жизни о которой он, практически, не жалеет — достаточно дел натворил. От того и не может прогнать названого брата; после смерти Юэ Цинъюаня, Цзю не мог смотреть на этих двоих, как раньше. Что-то внутри него замирало и шептало о вине, грузом давило на плечи. — Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста! Пойдем со мной! — уже не кричит, а хрипит Юань. Цинцю кладет руку ему на макушку и гладит: резко, равно, неловко; как умеет. И говорит уже ласковее, без тени сомнения и крайне возвышенно; как умеет только он. — Я отвлеку его, мы не сможем сбежать вместе. Юань смотрит на него не мигающим взглядом и шмыгает носом, словно дитё малое: — Правда? Цинцю кивает, подкрепляя свои слова кратким: — Дагэ не может соврать своему Юань-ди. А Юаню так сильно хочется верить, не сомневаться в словах этого человека, отдаваться ему без остатка и... Он верит. Бездумно отпускает чужие одежды и преданно смотрит в чужой уходящий силуэт. Ждёт до последнего. Тогда Шэнь Цинцю ушел навсегда. Он так и не сдержал обещание

***

Поневоле цепляешься за прошлое, когда настоящее равно пустоте. Шэнь Юань сильно похудел. Его облик уже не блестел той юношеской силой и энергичностью, а сам он осунулся — стал тенью прошлого, трепетно хранящей эту историю. Он никогда не выглядел так плохо, даже в худшие времена, будучи совсем ребенком регулярно избиваемым хулиганами. В глазах — метель, в душе — пожирающее ничто; человек потерявший себя. У Шэнь Юаня была одна-единственная надежда — Сюя, чью рукоять он так крепко и бездумно сжимал после пропажи Цинцю. Он отрыл его в пепле и не найдя останков хозяина, да и убедившись в целостности самого меча, не отпускал ни на миг. Представая перед Бинхэ, это было единственное, что доказывало то, что слова этого человека — ложь. Наглая, но жестокая ложь. — Он мертв. ложь. — Я обезглавил его и скормил свиньям. опять ложь. — Ладно, шучу. — давит улыбку демон, крутя в руках Синьмо, как игрушку. — Просто сделал из него свинью. Ты же понимаешь, о чем я? прекрати лгать. — Ты хочешь посмотреть на своего дорогого дагэ? — чуть-ли не смеётся, ирод. — Ну, так почему ты не смотришь? Неужели, он тебе противен? Это все ложь, одна большая проклятая ложь в которой Юань запутался и не мог выбраться без помощи Цзю. Его Цзю, что так ласково гладил его по голове и отвечал любовно-едко. У Шэнь Юаня не осталось сил. Он незаинтересованно глядел на демонический клинок, представленный к своей шее и также равнодушно держал кончик Сюя напротив чужого сердца. Оба не дышали и смотрели прямо друг на друга, ожидая шага соперника. Юноша склоняет голову вниз и выдыхает из лёгких весь воздух с каким-то ломанным смешком. Уставший взгляд, в нем читается бессилие и смирение, смотрит прямо на Бинхэ. Внимательно, пристально, пожирающе. И демон невольно щурится под этим взглядом. Узнает в нем что-то знакомое, но не подаёт виду, продолжая свой бессовестно-бессмысленный монолог. — А учитель ведь обещал вернуться... — давит на больное и ухмыляется победно. Что-то ломается внутри Юаня, бьётся запятнанный ещё при рождении хрусталь и громко трещит. И когда он смеётся во весь голос, так звонко и радостно, что смех этот напоминает звон колокольчиков, в его покрасневших уголках глаз блестят слезы смешанные с иконным безумием. Он смеялся так громко над тем, что остался один. Оглушающе громко и отвратительно. Истерически. Юань не забудет. Он не оставит это так просто. И даже если ему отрубят все конечности, если свяжут и заставят пройти тысячелетние пытки, он будет помнить и проклинать их до последнего вздоха. Победа или смерть. — Ненавижу. И клинок беспрепятственно входит в плоть.