Пара слов, какая малость

Цзян Чэн с детства верил в легенды о богах и рассказывал истории о героях, надеясь, что когда-нибудь сможет сам себя так назвать. «Герой Юньмэна» — звучит достойно мечты и того, чтобы за это бороться. Он пообещал себе, что станет им. Они оба станут. В мечтах были искусные сражения, наполненные звоном клинков и смехом спина к спине. Стоило только опустить веки, как перед глазами возникала улыбка и ярко-алая лента в непослушных волосах. Названные братья, всегда плечом к плечу, сражающиеся за свой клан, за свою семью, друг за друга. Красивая мечта, что однажды должна была стать великой легендой, записанной на свитке, стала самыми острыми клинками, впивающимися в самое сердце. «— Когда ты станешь Главой Ордена, я стану твоим подчинённым. Так же, как наши отцы. В Ордене Гусу Лань есть Два Нефрита, а у нас в Юньмэне есть Два Героя! — Усянь сидит рядом, ободряюще похлопывая по плечу. У него на губах улыбка, а в глазах безграничная преданность, и Цзян Чэн готов разрыдаться от благодарности, переполняющей всю душу.» Пока Вэй Ин Усянь (он до побелевших костяшек сжимает кулаки, запрещая себе произносить родовое имя брата. Это казалось слишком неправильным даже в мыслях, словно совесть, лишь заслышав заветное слово, начинала выжигать изнутри) был рядом, всё казалось возможным. Как будто его глупые шутки, поддразнивания, да, если уж быть честным (хотя бы с самим собой), всё, что было произнесено его голосом, словно заменяло сотни молитв. Это успокаивало, даже если заставляло отвешивать брату подзатыльник в приступе раздражения. Абсурдно, но Цзян Чэн уже привык, что абсурд всегда с ним, как тень под ногами и кислород в лёгких. Сейчас больше всего на свете хотелось услышать что-нибудь, хоть что-нибудь, обращённое братом ему. Цзян Чэн глубоко вдыхает, успокаиваясь, расправляя уже привычно нахмуренные брови. Он тут же вспоминает вечно бесстрастное лицо Второго Господина клана Лань. Вспоминает и вновь кривится, не в силах скрыть неприязнь. Лань Ванцзи холодный, как вьюга, человек, сделанный, по ощущениям, из куска льда. У него безразличные глаза и слишком белые для Вэй Усяня, привыкшего к чёрному, одежды. Однако, именно эти одежды укрывали его брата, словно метель, защищая от ударов меча, стрел, громких собак… От всего на свете. «От вас, глава клана Цзян», — Ванцзи никогда не говорил, но Цзян Чэн и так всё понимал. Понимал и злился на всех сразу, потому что не мог иначе. Хотелось заявить, что он бы сам прекрасно защитил Вэй Усяня, что он без посторонней помощи помог брату, но печальное осознание действительности не даёт даже пошевелить губами. У него же не вышло спасти даже себя самого. А теперь… А что, собственно, теперь? Пришедшая из далёких земель вьюга (Ваньинь не совсем уверен думает он сейчас о Втором Нефрите, о войне и ворохе предательств и хитросплетений, обрушившихся на Китай, а может обо всём сразу) похитила его родного человека, а Цзян Чэн только и мог, что наблюдать, плюясь ядом. Наверное, в нём было больше от матери, чем от отца, но его ли это вина? «Глава клана сам не свой с тех пор, как молодой господин Вэй покинул нас», — шёпот гуляет по Юньмэну, словно бродячий кот, оставляя царапины на сердце Ваньиня. Он злится только сильнее, но вот на кого, думают люди. А Цзян Чэну только кричать хочется, что на самого себя, лишь на себя. Но рядом нет никого, кто мог бы прочитать режущую ненависть к самому себе у него в глазах. Ведь Вэй Усяня, знающего его целиком и полностью, со всеми страхами, нет рядом. «Он всегда видел», — Цзян Чэн закрывает глаза, опускаясь на чуть влажные доски пристани. Ноги свисают, окутываемые густым туманом. Крики птиц, пролетающих над головой, напоминают плач, и Цзян Чэн едва выдавливает улыбку, понимая, что хотел бы уметь летать. Ощущать ветер в крыльях, во время полётов миля за милей. Смог бы он долететь до Гусу? Смог бы набраться храбрости, чтобы хотя бы посмотреть на брата? Должно быть, теперь тот не носит излюбленное чёрное ханьфу, заменив его на белый шёлк, с вышитыми там облаками. «— Дядя, — Цзинь Лин подсаживается рядом, укладывая голову на его плечо. Наглый мальчишка, думает Цзян Чэн, но прогонять совсем не собирается, лишь поворачивает голову, натыкаясь на глаза, смотрящие с мягкостью, совсем, как его мать. — А ты был в Облачных Глубинах? — Был, — он кривится, отворачиваясь от племянника. В голове лентой проносятся кисло-сладкие воспоминания того времени. До тех учений они с Усянем и Яньли всегда были вместе, а потом появился гордый сын зимы, забирая у него брата, а Усянь, чтоб его, только и рад был. Ластился к тому, как кошка, улыбался довольный тем, что смог урвать быстрый взгляд чёртового Нефрита. — Себе на горе.» Цзян Чэн день изо дня мечется, как палый лист, забыв про душевный и физический покой. Думает, что это поможет забыться, но стоит лечь в постель, воспалённые мысли одолевают воспоминания той поры, что была краше весны и пьянее лета в своём счастье. Он вспоминает дружеские перепалки, после которых оставались синяки, вспоминает мягкие улыбки сестры и закрывает глаза, не позволяя слезам скатиться по щекам. Цзян Яньли мертва, а Усянь укрыт зимой в чужом (Цзян Чэн старательно вычёркивает из мыслей «ставшем родным») краю. Кто у него остался кроме мальчишки, с улыбкой сестры и именем, данным братом? От разрывающегося внутри сердца хочется закричать, но Цзян Чэн только хрипло смеётся, потому что это лучше. — Мне бы вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною, — шёпот улетает в небо, когда Ваньинь ложится на спину, так и не открыв глаз. Он вдруг с неожиданной ненавистью вспоминает день, когда они отправились в Гусу. «— Просыпайся, — Цзян Чэн пинает ногой чужую кровать, заставляя Усяня открыть глаза и недовольно сморщить лицо. — Давай-давай, надевай своё оперенье, нам пора в дорогу. — Вот же ненастье, — Вэй Усянь поднимает руки, разминая затёкшие после сна мышцы, но уже через пару секунд спрыгивает с места, хлопая брата по плечу с неизменно широкой улыбкой.» — А ведь прав был, — он позволяет себе смешок, вспоминая слова Усяня и то, какие были холодные у того руки. Неожиданное осознание приходит вместе с беспокойством. А не холодно ли ему в Облачных Глубинах? Хочется тут же подорваться, встать на меч, забрав самые тёплые вещи, чтобы полететь «в ненастье», но стоит вспомнить то, как брат прижимается к Лань Ванцзи, обхватывая того за пояс, беспокойство тут же исчезает, уступая место давно пригретому на груди смирению. Как бы он не относился к Нефриту, Вэй Усянь его любит. Любит, и получает такую же любовь в ответ. Порыв ветра беспокоит выбившиеся из причёски тёмные пряди чёлки. Хочется, чтобы этот ветер унёс его как можно дальше отсюда. Туда, где всё случившееся — небыль. Дурной сон, пришедший в его комнату, по капризу демона. Цзян Чэн помнит сны, которые уж больно похожи на счастье, в такие моменты он хочет остановить время за своими окнами, чтобы чудесные видения о не случившемся никогда не заканчивались. В них Яньли поёт чуть печальные колыбельные, качая на руках Цзинь Лина и улыбаясь так, как никто уже никогда не сможет, а Вэй Усянь сидит рядом с ним, в фиолетово-чёрном одеянии клана (которое, думается Цзян Чэну эгоистично, пошло бы его брату гораздо больше, чем белое ханьфу Ланей), со скучающим видом разбирая какие-то бумаги, то и дело ворча. Открывая после таких снов глаза, Цзян Чэн закрывает руками лицо, чувствуя, как ткань на рукавах пропитывается солёной влагой. Эйфория же быстро сходит на нет, стоит только рассветным лучам коснуться земли, а ей на смену приходит печаль, укутывающая в себя, словно в плащ. — Всё ведь могло пойти иначе, — голос невозможно хриплый и губы дрожат. — Нужна ведь была всего пара слов, какая малость… Золотое ядро, милость брата, внутри бурлит, больно жжёт, стоит только подумать о том, сколько шансов на примирение, на возвращение, было упущено. Отчётливо, как сердце, бьётся внутри мысль о том, что сейчас бы Цзян Чэн отдал всё, лишь бы брат был рядом, шутил свои идиотские, часто неуместные шутки, доводил до белого каления беспечностью. Его отсутствие слишком ощутимо сейчас, когда он вновь ходит по земле. Но не по Юньмэнской. Ощутимо до впивающихся в ладони ногтей, оставляющих кровавые полумесяцы, которые со временем стали привычнее, чем утренний чай. Вдруг хочется истерически рассмеяться. В детстве Цзян Чэн мечтал о звоне клинков и кровавых битвах, а когда получил всё это в своей собственной душе, разодранной потерями и тоской, готов был отдать всего себя, лишь бы ощутить рядом тепло брата, похлопывающего по плечу с неизменной улыбкой и бесконечной преданностью в глазах. Но, может, того Вэй Усяня и на свете уже нет? Может, он упал в бездну, когда меч брата вонзился в скалу, а слова ненависти вырвались изо рта последнего родного человека? — Отдал бы всё, лишь бы быть с тобой…

«А ведь действительно, пара слов, какая малость»