Его плоть и кровь

От трупа избавились на заднем дворе. Магия — удивительная вещь, способная скрывать улики и зачищать место преступления без свидетелей. Достаточно повесить купол на дом и всю свою территорию. Пока горело тело ублюдка Реддла, Гарри и Том приводили в порядок дом. Не одна неделя ушла бы, не будь они наделены магией. С её помощью — справились к полудню. — Ох, наконец-то управились, — тихо простонал мужчина, падая на диван. Уборка завершена, в духовку он загнал невнятный набор овощей, которым предстояло стать запеканкой. На изыски не хватало ни желания, ни сил. — Я пойду, проверю, — кивнул Том в сторону выхода, говоря о трупе на заднем дворе. — Да, конечно, — кивнул Гарри. Сам он морально не готов смотреть на содеянное. Огонь должен знатно попировать, прежде чем мужчина сможет поверить в то, что всё позади. Окончательно. Собрать прах некогда любимого человека и захоронить глубоко под землёй. Или развеять по ветру. О выборе ещё будет время подумать. Сейчас важно другое. Глядя на собственные руки, чистые, с небольшими царапинами, Гарри всё равно видел на них кровь. Обычной воды и мыла недостаточно, чтобы стереть следы содеянного. Но он не жалел. Ни в коем случае. Не позволить сыну запачкать руки — была его цель, и он добился своего. Так ещё и месть свершилась. Хотел её несколько лет или задавил в себе, посвятив жизнь сыну — теперь это не важно. Он убил Тома Реддла. Тёмного лорда Воландеморта, о котором будет говорить вся магическая Британия. И не только она. Но оставался ещё вопрос. С его последователями. Захотят ли они отомстить за своего Лорда? Смогут ли отыскать его дух, помогая воскреснуть? Или же плюнут и заживут обычной жизнью, отбросив тщательно насаждаемую идеологию? Снова находиться в бегах Гарри не имел ни малейшего желания. Слишком долго длятся его с сыном прятки. По-хорошему, стоит убить всех ярых приспешников. Это не то наследство, которое стоит оставлять сыну. — От него ничего не осталось. Том вернулся. И устроился на диване, под боком папы, тут же обнимая и укладывая голову ему на грудь. Слушал биение сердца. Когда в нём просыпался ребёнок — всегда так делал. Гарри никогда не возражал. Сам порой нуждался в ласке. Но старался не показывать этого. А зря. Том всё равно видел. — Хорошо. Теперь всё кончено. Мы больше не будем прятаться. Сможем жить открыто. Том замер в объятьях родителя. И поднял голову, встречаясь с зелёными глазами. — Открыто? То есть… как обычная семья? — Да. Гулять в людных местах, с кем-то общаться, знакомиться. Я научу тебя, как смогу, — с мечтательной улыбкой ответил Гарри. — Знакомиться… — задумчиво пробормотал Том и нахмурился, когда пришла неприятная мысль, — если это значит, что нужно делить тебя с кем-то — я не хочу. Если ты с кем-то познакомишься, то сразу оставишь меня. — Мальчик мой, что за глупости? — нежно поглаживая по голове, мужчина переместил ладонь на щеку сына. — Я никогда не оставлю тебя. И никого не смогу подпустить к себе, кроме тебя. В этом плане я давно списанный материал. Потому и попросил тебя о метке. Чтобы никто даже не пытался соблазнить меня. А вот ты можешь. Можешь познакомиться с кем-то, заводить связи, даже семью. Я не стану тебе этого запрещать. — Нет, — Том снова положил голову на грудь родителя и обнял чуть сильнее, — мне не нужен никто кроме тебя. Ни девушки, ни парни. А дети… — пришедшая мысль даже для него была аморальна, он не стал о ней говорить, — нет, ничего. Только, пожалуйста, не говори о себе, как о списанном материале. Мне неприятно такое слышать. Ты — самое дорогое, что есть в моей жизни. Мой смысл. Мой мир. Гарри замолк. Слова не смогли бы выразить то, что лежало на душе. Наилучший выход был и остаётся телесный контакт, который мужчина усилил, прикоснувшись губами к губам сына в мягком поцелуе. Как цветок тянется к лучам солнца, Том потянулся к Гарри и приоткрыл рот. Углубил их поцелуй, впустил чужой язык в свой рот, приласкав с тихим стоном. Папа так редко целовал его первым… а ведь именно в такие моменты Том ощущал себя куда более важным, нужным и любимым. Все мысли в голове улетучивались, даря покой. А если усилить напор, на первый план выйдет возбуждение. Оно становилось особенно болезненным и требующем немедленно внимания, когда любимый человек, становился влажным. Подвергнутый экспериментам в прошлом, Гарри, чтобы родить наследника Тёмному лорду, имел матку, а при возбуждении, чтобы проникновение было не на сухую и безболезненным, увлажнялись стенки ануса. В процессе поцелуев, нежно покусывая губы папочки и встречая до дрожи возбуждающий ответ касаниями языка, пальцы Тома проникли под домашние штаны и бельё. Их позиции давно сменились. Гарри лежал сверху на Томе, выгибаясь для удобства сына, позволяя гладить свои ягодицы и собирать смазку на пальцы. — Хочу, пап… — прохрипел, отклоняя голову, чтобы язык прошёлся не только по подбородку, он хотел ощутить влажную дорожку под подбородком, до границы бинтов, — хочу войти сюда, — указательный палец мягко надавил на влажный анус, — позволь мне войти. — Хорошо, — согласился Гарри. Он тоже этого хотел. Но до последнего сдерживался, несмотря на глупость своего решения. Одежда легко покинула тело. — Дай мне лечь. Не хочу тебя придавить. Тот редкий вид указаний, которые давал Гарри, а Том подчинялся, готовый выполнить любую глупость для удобства, радости и удовольствия папочки в моменты близости. Пока мужчина устраивался на диване, ища более удобное положение, Том быстро избавлялся от собственной одежды. Так нетерпеливо. У него практически дрожали руки, пока он себя раздевал. А сколько нетерпения и жажды читалось в глазах. — Тише. Мой малыш. Я никуда не денусь. А ты можешь сделать мне больно. Мы говорили об этом. Том всё ещё юноша, которому трудно себя держать в руках, когда дело доходит до секса. И трудно сдерживать свою натуру. Но он всегда подчинялся требованиям Гарри. Особенно, когда от действий шли последствия. — Прости, — раскаянно прошептал Том, вернувшись на диван, в любящие объятья, — прости, папа. Я буду сдержаннее, обещаю. Не причиню тебе боль. — Хорошо. Умница. Напомнив о послушании, Гарри снова погладил сына по голове и притянул для новых поцелуев. Под их прикрытием шло воссоединение. Оба к этому приучены. Потому что подготовка причиняла Гарри моральный вред из-за поганых воспоминаний, которые легко могли убить всё желание. Понадобилось много времени и экспериментов, чтобы мужчина понял — осторожного входа достаточно, чтобы принять. Том под его руками успокаивался. Брал свою похоть и жажду за поводок. Левая рука гладила по животу, пальцами задевая паховые волоски, а правой Том направлял член во влажную дырочку. Открытую для него. Папочка раздвинул перед ним ноги и не сводил вместе, не сжимался сильно, причиняя им обоим боль, дышал размеренно, глаза не открывал. А Том продолжал гладить, тихо бормотать, и осторожно проталкиваться глубже: — Да, пап… я почти уже… Боги, как в тебе… всё хорошо, мы почти… о-ох, проклятье… как же ты… так влажно в тебе и горячо… папа, ты лучший. Чёрт… Как бы ни было идиотски сравнивать бывшего и сына в постели, Гарри мог сказать точно — с Томом он всегда получал удовольствие, всегда чувствовал себя любимым. А не использованной, покалеченной куклой… — Начинай двигаться, — разрешил Гарри, полностью приняв и привыкнув. «Медленно», — сам себе сказал Том, то, что не услышал от папы, и стиснул зубы. В такой ответственный момент его безудержное желание могло дать осечку. Внутри папочки так чертовски хорошо, влажно, узко и горячо… Взять бы резкий темп… С силой сжать его бедра… Задрать ноги… И двигаться, двигаться в нём… Жадно ловя эмоции на вспотевшем и покрасневшем лице. Нет. Эти эмоции будут выражать только боль. Совесть поджарит душу Тома на адской сковороде. В глазах папы он станет предателем. Не бывать этому. Он дождётся, когда попросят нарастить темп. И тогда они оба доставят друг другу удовольствие. — Скажи мне, папа, — попросил Том, мокрый от напряжения, красный и горячий. Он сжимал руки в кулаки по обе стороны от головы. Двигал тазом, медленно, осторожно. Но мысли предавали. Тело жаждало… быстрее, — направляй меня, пожалуйста. — Просто продолжай. Терпение. Нагрев — плавный процесс, — с лёгкой улыбкой напомнил Гарри один из главных принципов зельеварения, которым так увлекался Том. Им обоим нужно дождаться определённой фазы. — Вот так… Перемещая руки, одно своё желание Том всё-таки выполнил без разрешения — обхватил ноги мужчины, осторожно согнул их в коленях и вошёл ещё глубже, вырвав стон у обоих. — Боже… — глаза закатились от удовольствия. Ещё один толчок. Ещё один. Сильнее. Быстрее предыдущего. Ещё. — Папа. Я сорвусь сейчас. Я уже срываюсь, пожалуйста! Слова сына не напугали. Напротив, Гарри ощутил такое сильное возбуждение, какое не испытывал ещё никогда. Он был готов к большему. Бёдра позволят это не только без боли, но и с удовольствием. — Ускоряйся, дорогой. Своими руками он не просто ослабил поводок, а снял его с шеи сына. Дал волю. Позволил сорваться. И утонул в безумном водовороте. Горячие ладони касались всего его тела, то сжимали, то гладили, член растягивал, приятно натирал и задевал внутри него точку наслаждения, и темп быстрый, необузданный. Том ни на миг не замедлился. Впредь, разогревшись, Гарри всегда будет давать волю сыну. Несдержанный, пылкий контакт приносил очень и очень много удовольствия, несмотря на испытываемый ранее страх боли. — Ещё, Том, ещё… Мне хорошо… Двигайся… — Папа, — на выдохе произнёс и склонился к лицу, только в этот момент замедлившись, и протяжно застонал, ощутив сжатие стенок, — пожалуйста, не надо так… или я кончу. А я не хочу, — ещё ближе, дыша рядом с губами мужчины, ловя его дыхание, — я хочу ещё побыть в тебе. Хочу быть единым с тобой. Хочу двигаться, Боже… Мешать говорить могли только губы, накрывшие в поцелуе. Заодно дать больше контакта, которого они оба хотят. Том полностью вобрал в себя стоны папочки, когда снова пришёл в быстрое движение. Ещё немного… И Гарри накроет. Он чувствовал это. Однако, быстрее накрыло Тома. И не удивительно. Для юноши он держался удивительно хорошо. Как и хорошо сдерживал свою жажду обладания, похожую на одержимость. Едва ли он отдавал себе отчёт в том, что она не просто есть, а в том, что её никогда не выселить. Только убив себя. Ведь она в его крови, текущей по венам от отца, так же никогда не умевшего отпускать своё. Ощущая, как семя оросило его внутри, Гарри помог себе кончить. Сегодня это оказалось как никогда приятно. — Пап, потерпишь? — тяжело дыша, попросил Том. После оргазма он придавил собой и не мог заставить себя двигаться. Пока. — Две минутки, хорошо? — Лежи-лежи. Мне приятно, — выдохнул мужчина, так же накрытый негой. Сын был приятно тяжёлым, они вполне могли так полежать вдвоём на диване. Из кухни потихоньку потягивал запах запеканки, но автоматика позволяла духовке отключиться самой, позволяя хозяевам дома оставаться на диване. — В этот раз получилось просто… Я даже не знаю, как описать словами. Фантастически? Это слабо, не подходящее слово. — Полностью согласен, — выдохнул Гарри с блаженной улыбкой, лениво касаясь мокрых волос сына, — моя ошибка, что сразу не позволил тебе. Боялся, что тело подведёт меня. Но теперь всё отлично. Ты прекрасен, мой любимый. — Это мои слова, — Том повернул голову, ближе к ласкающей руке, и прижался губами к ладони, — ты прекрасен. Самый лучший. И… я так счастлив, что ты полностью открылся мне. — Ты давно был достоин этого, сынок. Мой мальчик. Я люблю тебя. Ты — моя жизнь. Только ради Тома, своего малыша, Гарри бросал вызов обстоятельствам даже в патовой ситуации. Когда выходов не было, он прорубал собственный. Чтобы защитить и уберечь самое дорогое и ценное, что есть в этой жизни. Его плоть и кровь. Конец.