Из мрака...

      Туго перебинтованная грудная клетка мальчика равномерно опускалась и поднималась, под моим пристальным, немигающим взглядом.       После происшествия в переулке по улице я неслась с видом самого частого и образцового посетителя седьмой палаты. Ребенок, окутанный и обхваченный мной со всех сторон, вообще не реагировал на какие-либо манипуляции. Я уложила его на диван, раздела и омыла мокрым полотенцем, чтобы без препятствий оценить нанесенный ущерб — ущерба было много.       Темно-фиолетовые синяки красочно отпечатались на ребрах, как спереди, так и сзади, локоть и коленки были разбиты, на лодыжке и руках кожа была поверхностно стерта и поцарапана. Кое-где виднелись и зажившие, сухие раны. Больше ребер меня волновала только голова: над бровью была такая хорошая ссадина, под носом была запекшаяся кровь и, кажется, припухала губа. С холодным ужасом в душе и аптечкой в руках я промыла все раны, перебинтовала их и, порезав на длиннющие лоскуты простынь, туго перебинтовала ребенку ребра и грудную клетку.       После всей проделанной работы оставалось самое сложное — ожидание. Фантазии у меня было хоть отбавляй, поэтому надо было что-то срочно сделать. Я притащила два одеяла — одно мое и одно запасное из шкафа. Осторожно, словно малыш был хрустальным, я подложила под мальчика простынь, чтоб он не лежал голым телом на неприятной диванной ткани. Замочила его одежду, чтоб отмыть кровь и грязь — грязи, на удивление, было не так уж много — буквально сегодняшняя пыль, которую он успел собрать в том треклятом переулке.       Пока замачивались вещи, я подумала, что ребенок проснется голодным. Он же проснется, да?       Готовила я хорошо и вкусно, вот только не тут, и уж точно не для себя. Питалась я в основном на работе, да и ошивалась в основном тоже там. Очень не редко приходилось оставаться почти на сутки, что в основном меня совершенно не смущало. Все, что угодно, только бы не думать о… Чтоб просто не думать. Усердный труд в этом деле был лучшим помощником. Домой я приходила чисто поспать, а выходной был посвящен полномасштабной уборке, хотя и это дело было только для того, чтобы было чем-то заняться, ведь за эти два года дом, я так по-человечески и не обжила.       Я посмотрела на железную баночку, в которой хранила пшеничную крупу, и прикусила щеку изнутри. Нет, каша для этого худющего ребенка — это хорошо, но вот ни какой приправы или подливки для нее не было. Соль в этом месте была в страшнейшем дефиците даже на поверхности.        С недовольной миной я подваривала эту преснятину, пытаясь сделать ее немного жидкой. Блин, что в этом, что в моем мире, я привыкла вкусно кормить людей, а сейчас у этой пышной жижи вообще вкуса никакого не будет. Также в шкафу нашелся суховатый батон. Порезав его на ломтики, я поджарила пару кусочков без масла, чтоб он стал мягким и хрустящим. Когда и с этим было покончено, я завернула кастрюлю в полотенце, чтобы не уходило тепло. После, я все-таки простирнула хорошенько вещи щелочным мылом. Кровь была свежая, поэтому отмылась легко и быстро, развесив белье и не найдя себе больше никакого дела, я с непреодолимым комом в горле, на слабых ногах прошла в гостиную, боясь обнаружить там маленький, хладный трупик, завернутый в одеяло.       Ребенок лежал в том же положении, в каком я его оставила. Его грудная клетка, туго перевязанная бинтами, равномерно опускалась и поднималась, а я, сидящая рядом с ним, просто не имела никакого понятия, что мне нужно делать. Конечно, первая мысль нормального человека была бы побежать за врачом, вместо того чтобы варить гребаную кашу, но приключений, на ночь глядя, мне с головой хватило. Ни один нормальный человек сейчас не выйдет на улицу, а врача сюда можно будет привезти только на плече, предварительно вырубленного непосредственно мной.       Единственное, что оставалось– это нависать над ребенком и самой себе выдумывать диагнозы. Я прошлась по всему, что знала — от сотрясения мозга и треснутых ребер до внутричерепного кровоизлияния и сломанных костей, осколки которых могли пробить легкое или другой орган. С обреченным стоном я закрыла руками лицо. Даже если у него сотрясение, разве ему можно сейчас спать? Нашатыря у меня нет, может в аптеке, но аптека закрыта будет до самого утра. С другой стороны, может, он и должен очнуться сам, выздоравливают во сне, как говорится, но это тоже не факт… Расшевелив мозги, я успокоила себя тем, что будь у него пробито легкое, он бы так равномерно не дышал, но вот если у него ушиблены органы… а с внутричерепным кровоизлиянием вполне можно проснуться и даже разговаривать, а потом откинуть коньки через день-другой… — Твою же мать… — собственный хриплый шепот резанул уши. Надо было просто пройти мимо, сейчас бы уже смотрела десятый сон. Адреналин, на котором все держалось, потихоньку попускал и я с удивлением обнаружила, что у меня потряхивают плечи. Ну, в пекло такие эмоциональные качели.       Подземный город, который находился под Миртой, был идеальным пристанищем, для того, чтобы можно было спиться, забыться и в конце концов сдохнуть. За исключением того, что я вообще больше не пью. Два года, в этом Богом забытом месте, протекали все как один день — никаких тебе эмоций и чувств. Просто тупое существование такого же тупого существа, которое проебало свою жизнь за зря и успело подпортить его всем окружающим. Чем было это место — параллельным измерением, про которое неустанно твердил Стивен Хокинг, или же адом, в который попадали люди придавшись всем грешным утехам при другой жизни — я не знаю. Не знаю… Но я смирилась с тем, что от всей меня, в конечном итоге, останется только имя, которое здесь забудут, как со временем забудут в моей старой жизни.       А сейчас, этот крошечный человечек, лежащий на повидавшем деньки диване, глубоко дышащий и совершенно бледнющий, перевернул во мне все, что только можно перевернуть. Из нудного, серого существования на этой бренной земле меня с ноги втолкнули в резкую и острую реальность, словно ледянющей водой окатили. Холодно, сука. — Мнпф… — Медленно, но верно я подняла на издавшего звук мальчика, широко раскрытый взгляд. Ребенок зашевелился и больно поморщился. — Эй, — тихо шепнула я ему, убирая черные волосики с лица. Личико у него было заостренное, бледное-бледное. Ссадины и раны четко выделялись и выглядели куда страшнее, чем есть на самом деле. — Ты слышишь меня? — Черные ресницы затрепыхались и приоткрылись, из-под тяжелых век я смогла увидеть расфокусированный взгляд серых глаз. Мальчик медленно моргал и блуждал глазами, пока его усталый взгляд не наткнулся на меня. —Привет, слава Богу ты очнулся, я… –я потянулась к нему, честно говоря, даже не зная зачем, но в один момент его глаза резко расширись и он с озверевшим рыком схватил меня за запястье и резко сел, что конечно было очень плохо для него самого. — Тссс… — Тихо-тихо! Успокойся, — малыш шипел от резкой боли и что-то активно искал второй рукой под одеялом. — Успокойся говорю, отпусти меня. — Уже четче и резче, говор, когда после нескольких попыток высвободиться ничего не выходит. — Ты кто нахрен такая?! — Требует он, скалясь на меня, словно дикий звереныш. Его грудь сильно вздымалась, а предплечье прижималось к больным ребрам. И ведь даже не пискнул. — Спокойно, дыши глубоко. Ты в безопасности, тебя тут никто не тронет. — Пытаюсь успокоить я дикого волчонка, пока он мне глотку не перегрыз. — «Тут» это где? И последний раз спрашиваю: Ты. Кто. Нахрен. Такая? — Отчеканил он, до боли сжимая мое запястье. Ну, дела… — Меня зовут Шарлотта — Шарлотта Элфорд. Тут, это у меня дома. Я шла домой, когда на тебя напали, ты лежал без сознания между заброшек, я забрала тебя оттуда и принесла домой. — Зачем, — все также требовательно и настороженно, смотря на меня исподлобья. — Затем, что тебя избили и ты был весь в крови, отпусти мою руку пожалуйста, — проговорила я все это одним примирительным тоном. Ребенок все также прожигал меня своими полыхающими глазами, не спеша отпускать мою ноющую руку. Наверное решив, что я все-таки не представляю для него опасности, он демонстративно разжал кулак, не отрывая от меня хищного взгляда, от которого, к слову, мурашки по коже. — Эм, спасибо, э… Как говоришь, тебя зовут? — Где мой нож? — Я вскинула брови и потерла запястье. Ну, и хватка, ей-богу. — Ладно, мистер «где мой нож», тебе надо прилечь, я понятие не имею, что там у тебя с… — Мне все вопросы по два раза повторять? Где он? — Честно сказать, рада я была, что нет у него сейчас этого ножа. Тонкие бровки подрагивали, а глаза… Черт побери эти глаза. Дети не должны так смотреть, никто так не должен смотреть. — Я его спрятала, он тебе ни к чему, я не причиню тебе вреда. — Отдай его мне. — Мои слова до него конечно же не доходили и разбивались об барьер принципиальности и враждебности. Ну, и жуть. — Малыш, слушай, я понимаю, что тебе сейчас страшно, но нож тебе сейчас не нужен, меня боятся не надо. — Я пыталась быть хорошей и говорить спокойно. С детьми так же надо? Ведь я понятия не имею вообще как, если честно. Никогда с детьми не общалась. — Да, какой там, — немного монотонно пробормотал он, я с опаской взглянула в его дребезжащие зрачки. — Руки да ноги тебе переломаю и сам заберу, если по хорошему не отдашь… — Так же спокойно, как ни в чем не бывало, он склонил голову на бок и выжидающе на меня уставился. Сказать, что я пересралась — ничего не сказать. Хрен ему, а не нож. Угу, аж два раза. — И ты правда надеешься, что после такого заявления, я отдам тебе режуще-колющий предмет? — Я вздернула бровь с вызовом глядя на прищурившегося малыша. Ну, нет. Я еще малолеток не боялась. Обойдется.        Но весь мой задор улетучился в тот миг, когда ребенок двинулся в мою сторону и резко застонал от боли. Блять, с такими его замашками можно и забыть, что он всего лишь раненный мальчик. — Так, достаточно, — воспользовалась я командирским тоном, с хлипенькой надеждой, что это хоть как-то на него подействует. Подействовало так себе, потому что малыш оскалился на меня, но все же, мне удалось с силой уложить его под одеяло.  — Слушай внимательно — я вообще ни разу не врач, поэтому понятия не имею, что у тебя с ребрами. Тебе сильно по ним досталось, и по голове тоже, так что сейчас будешь отвечать мне на вопросы.       Ребенок глянул на меня зверем и послал на все четыре стороны света. Миленько. — Я не расслышала, ты наверное хотел сказать — «спасибо Шарлотта, что не бросила меня подыхать на улице, принесла к себе домой и пытаешься вылечить», я правильно поняло смысл твоего «посыла»? — У него хватило наглости фыркнуть и посмотреть на меня с высока. Очень любопытное умение, учитывая, что это я нависала над ним уперев руки в бока. — Тц, чучело, спасла она меня, кто тебя просил? — Вот же нихрена себе. Никогда бы не думала, что почувствую отвращение к полу-живому ребенку, которого отпинали ногами. «Добрый вечер» называется. — Ну, я же не знала, что ты обматеришь меня вдоль и поперек, за то, что я сидела тебе раны промывала. Нормально ответь, тебя тошнит сейчас? Голова кружится? — Меня немного бомбило, мальчик меня нормально так выбесил. — Нет, не тошнит, не кружится и ничего не болит. На кой хрен притащила меня сюда? — Я прикрыла глаза пытаясь посчитать до десяти. И кто сказал, что это помогает? — Тебя от души отпинали ногами и бабахнули чем-то по бошке, не говори мне, что у тебя ничего не болит, — ребенок закатил глаза и попытался скрыть гримасу вызванную этим действием. Ага, значит голова таки кружится. — Послушай, –пытаюсь успокоиться я. — Мне правда надо знать, где, и что у тебя болит, я просто хочу тебе помочь. — Не нужна мне твоя помощь! Если бы ты не прошла мимо, я бы так там и остался. Это те двое от меня убежали, а не я от них. Мне твоя тупая жалость не нужна!       Если бы ты не прошла мимо, я бы так там и остался.       В районе сердца немного потянула и я растерла ключицу, чтоб унять это противное чувство. А ведь никто бы не подошел, ни один человек. — Отпечатки сапог на твоих ребрах говорят мне об обратном, — притихшим голосом после такой яростной тирады пробормотала я. Мальчик с полыхающей злобой смотрел на меня и я не могла отвести от него взгляда. Он же отвернулся, упрямо поджимая губы.  — Ладно, тебя в любом случае надо покормить, если ты можешь двигаться, то ребра не сломаны и будем надеяться, что не треснуты. Когда ел в последний раз? — я встала со своего места и выжидающе на него уставилась. Упрямый ребенок не отвечал, с силой сжимая губы, но поняв, что я не уйду пока не получу ответ — сдался. — Вчера-позавчера, — буркнул он недовольным тоном, давая мне понять, что я его заебала уже. — «Вчера-позавчера»?! И что же ты ел? — я почувствовала уже знакомый ком в горле и безуспешно попыталась его сглотнуть. — Хлеб, — спокойно ответил малыш. — А до этого? — Мальчик уставился на меня, как на идиотку. Его бровь вздернулась, и сердитое личико приняло выражение: «чего эта старая дура хочет от меня». — Тоже хлеб, чего пристала-то? — Я больно ущепнула себя за переносицу и ушла на кухню, чувствуя, как же сильно начинает болеть голова. Накладывая кашу в миску, я думала о том, что и сама уже чувствую, как живот к спине липнет, но это была последняя порция, которой я планировала позавтракать завтра перед работой. — Держи малыш, оно еще горячее. Ешь очень медленно и хорошо пережовывай, — ребенок скосил голодные глаза на протянутую миску с кашей, но проигнорировал ее. — Не смей меня так называть. — Как? Малышом? Ну, я могла бы кликать тебя по имени, если бы ты удосужился мне его назвать, — мальчик долго и пристально смотрел на меня, прежде чем ответить. — Леви — меня зовут Леви. — Хорошо, Леви, не мог бы ты забрать миску, у меня сейчас рука отвалится, — «тонко» намекнула я ему, что я тут вообще-то не должна стоять и уговаривать его. — А твоя где? — Снова проигнорил меня Леви. Очень осторожный ребенок, фамилию не назвал-то. — Я ела, пока ждала, когда ты очнешься, — кажется этот мальчик, со страшными, взрослыми глазами не понимает концепцию доброты, жалости или сострадания. Казалось бы, что ложь была самым удобным и быстрым способом заставить его поесть, но этот мелкий параноик все так же зловеще прожигал во мне дырку. — Да господи, же ты, боже мой, — пробормотала я, суя ложку каши себе в рот. — Съедобно, видишь? Мне насильно тебя покормить что ли? — Мальчик немного вздрогнул от моего резкого тона и я пожалела о том, что вообще открыла рот. Блять, Шарлотта, кто же на голодных детях срывается-то? — Ладно, прости, это самая обычная каша, тебе нужно поесть хоть что-то, кроме хлеба. Пожалуйста        Я в нахальную впихнула ему в руки миску с едой, которую бедный ребенок еще гипнотизировал с добрую минуту. И, о чудо! Оно ест!       Мне пришлось закусить щеку изнутри и вообще выйти из комнаты, потому что это оголодавшее дитя не справилось с эмоциями и с наслаждением прикрыло глаза, когда теплая каша коснулась его неба. Она была даже не вкусной, ей-богу! Нет уж, такого душераздирающего зрелища я бы точно не выдержала.       Было холодно, мне до жути хотелось спать. Болела голова и спина, и я так жутко устала за сегодняшний день, еще в прибавку с этой эмоциональной жопой меня вообще выносило, но пришлось упрямо стоять, облокотившись о столешницу, и ждать, когда закипит чертов чайник.       Что ж, подведем имеющиеся итоги. Что у нас есть? Есть ребенок: вредный, злой и упрямый, не исключено, что опасный. Мальчик был прав, когда сказал, что это два взрослых мужика убежали от него в тихом ужасе, а не он от них. Но если посмотреть с другой стороны, то те двое ублюдков загнали его в угол. Что бы я делала, если бы меня пытались забить ногами? Что бы я делала, если бы знала, что никто не придет?       От такой перспективы меня жестко трухануло. Не стоит возвращаться к той ситуации, просто не буду отдавать мальчику его нож, и свои все спрячу на всякий случай. Что у нас дальше?       Ребенку больно, это видно невооружённым глазом. Обезбол я по некоторым причинам в доме не храню, но видимо придется обзавестись. Но учитывая, как этот малыш активно двигается и язвит, могу понадеяться, что ему не так плохо, как я себе придумала. Хотя конечно есть вероятность того, что ему настолько страшно, что боль попросту уступает инстинктам выживания. Отсюда и агрессия конечно же — защитная реакция.       Чайник засвистел и я резко встрепенулась. Боги, я что, стоя задремала? Кошмар.       Заходя в гостиную с полным чайным сервизом, мне открылась интересная картина. Леви очень осторожно, прямо над миской, ел поданным мною хлеб. Аккуратно-аккуратно, словно боялся накрошить на одеяло. — Эй, чаю хочешь? — Я специально чуть шаркающее зашла, чтобы не застать мальчика врасплох. Он внимательно проследил за каждым моим движением — как я дохожу до столика, как ставлю поднос и как разливаю чай в две кружки из одного заварного. Ребенок молча, но уже без каких-либо претензий забрал у меня чашку и отдал пустую миску. — Наелся хоть немного? — Я понимала, что скоро он снова проголодается, но нам придется пережить эту ночь так. Завтра я буду думать, что делать дальше. — Да, — почти неслышно выдохнул он в дымящую чашку. Ребенок хмурился, поджимал губы и, видимо, боролся с самим собой, все порываясь что-то сказать. Я с легкой ленцой наблюдала за его противоречиями, но очень удивилась, кода мальчик очень невнятно и неохотно пробурчал: «Спасибо». — Пожалуйста, — Леви очень внимательно и без стеснительно проследил, как я первая делаю глоток чая, и только потом сам решился. Вот эта паранойя, хотя в подземке такого лишнего не бывает, наверное. — Теперь, когда мы с тобой выяснили, что я не враг народа, ты ответишь, как себя чувствуешь? — Враг народа? — Выражение такое, не переводи тему, — Леви проницательно посмотрел на меня своими серыми, полуоткрытыми глазами, но на удивление, таки ответил: — Лоб болит, и ребра… И тошнит немного, — я кивнула, сильно поджав губы. — У тебя сотрясение мозга, надо много лежать и не двигать головой. Как сильно ребра болят? Можешь двигаться, дышать не трудно? Руки и ноги целы? — Я знала, что засыпаю его огромным количеством вопросов, но инстинктивно понимала, что чего-то добиться можно будет, только выскребывая из него ответы чайной ложечкой. — Зачем ты у меня все это спрашиваешь? — После долгого раздумья отвечает в конце концов малыш. Я заметила, что ребенок анализирует каждое мое и свое слово, такого на чем-то не подловишь. — Просто хочу знать, что ты в порядке. — Ответила я полуправду. Ну, а что? Не говорить же мальчику, что есть вероятность того, что он просто не проснется. Честное слово. Перспектива внутреннего кровоизлияния или внутричерепного давления пугала меня так сильно, что не продохнуть, не выдохнуть. Тут такие операции вряд ли делают, под землей уж точно нет, и даже если я сейчас побегу за доктором, толку от этого будет ноль. — Болят… Как обычно болят, когда получаешь по ребрам — двигаться могу, дышу настолько свободно, насколько вообще возможно дышать в заднице Мирты. Руки ноги целы, немного печет под перевязкой. — Леви склонил голову, рассматривая меня и анализируя. Пиздец, ответил по точной последовательности, и специально же, чтобы мою реакцию отследить. Ну и кошмарик мне попался. Фильмы ужасов по нему плачут. — Ес…кхм, если не врешь, то нормально с тобой все будет. Главное голову беречь. Полежишь недельку в тишине и покое и все будет в порядке. — Тц, вот же выдумала, — мальчик отвернул голову, не впечатлившись моим диагнозом. — Чучело, — тихо повторился он, с видом урожденного аристократа, допивая чай, при этом как-то странно поддерживая чашку — ухватившись пальцами за края. — Так, ладно. Лимит оскорблений, на сегодняшнюю ночь, исчерпал себя. –Я встала собирать все со стола, пока этот ребенок до греха меня не довел. Леви отдал мне чашку и чуть сгорбившись положил локти на разведенные колени, спрятанные под двумя одеялами. — Где вся моя одежда? — Спросил ребенок, когда я вернулась с кухни. К слову, пока я мыла посуду, Леви уже успел превратиться из агрессивно волчонка в маленького сонного щеночка. — Сушится, я постирала, все было в крови и грязи, — Бедный ребенок уже клевал носом, но уперто держал положение сидя и требовательно на меня смотрел. — Хорошо малыш, давай попробуем поспать остаток ночи, а завтра, на свежую голову, будем думать, что делать с тобой дальше. — Мне нужен мой нож, — снова включил свою шарманку мальчик. И замкнуло же его. — На кой тебе нож, в три часа ночи? Если ты не собирался прирезать им меня во сне, то он тебе сегодня не нужен. — Не твое дело, зачем он мне, он мой. Откуда мне знать, что ты мне ночью лицо подушкой не накроешь? — Ну, ахринеть заявленице. — Ты нормальный, нет? — Видимо, мое прифегевшее лицо не стало для Леви аргументом. — Из нас двоих это ты угрожаешь мне с тех пор, как очнулся, я же только и делаю, что пытаюсь вытащить твою задницу из… — я вовремя прикусила язык, с усилием прикрывая глаза. Это ребенок Шарлотта — озлобленный, битый ребенок, которому досталось от жизни, не надо его еще и пугать. — Я знаю, что это твой нож, — уже примирительным тоном выбрала я другую тактику, пытаясь успокоить и его и себя. –У тебя никто ничего не забирает, но если хочешь знать, то я тоже не такая дура, чтобы доверять тебе, поэтому сейчас я тебе его не отдам. — Мы уставились друг на друга, как бараны на новые ворота. Честно сказать, сил у меня уже ни на что не было, особенно на игру в гляделки, кто первый испепелит взглядом другого, я просто хотела вырубиться прямо тут на полу. — Учти, я с легкостью справлюсь с тобой и голыми руками. Пачкаться мне не охота, но если придется… — О Боже, — слушать этот бред я вообще ни разу не хотела, поэтому, потирая виски, вышла к чертовой матери оттуда. Пиздец Шарлотта, просто Пиздец…