Цукими для двоих

Бакуго с трудом разлипает глаза и тяжелыми, будто с похмелья, веками неловко сбрасывает с лица остатки сонливости. Белый потолок с витиеватыми узорами по периметру стал первым образом, впечатавшимся в его сознание. Еще секунды две ушло на то, чтобы осознать себя лежащим в кровати — непривычно мягкой и теплой, — и еще бесконечность времени должно было уйти на то, чтобы понять, почему слева от него, ссутулив спину, сидел Тодороки и в странном забвении таращился на стену напротив. — Твою мать, Двумордый… — прошипел Кацуки и поморщился от головной боли. Бакуго поднимает корпус над кроватью и продавливает локтями в матрасе еще пару вмятин. Теперь его беглый взгляд мог уловить новые нюансы интерьера — нежные кашемировые шторы, задерживающие свет из окна, ворсистый бежевый ковер, пару тумб прямо около огромной кровати и портрет, висящий на одной из стен и магнитом приковавший к себе всё внимание Половинчатого. Лица людей на картине были смазаны, образуя гамму всех возможных красных и белых оттенков. Немного зависнув в воздухе, словно привыкая к новым обстоятельствам, Кацуки уставился на замершего Тодороки. — Какого хера мы тут делаем?! Тодороки встрепенулся, дернул ресницами и потерянным взглядом уставился на Кацуки. — А? Свет из окна мягко прошелся по щекам Тодороки и немного задержался на шраме, прочерчивая на нем линии серых теней. Бакуго мог поклясться, что между ними был по крайней мере метр, однако в лице Шото он заметил такую четкую выразительность, какую можно было увидеть, лишь приблизившись к нему вплотную. — Двумордый… — перейдя на хрип, проговорил Кацуки. Ощущение нормальности происходящего разом заполнило сознание, и только очередной гудящий свист, прокатившейся в его голове, напомнил о том, как все должно быть на самом деле. — Где тот ублюдок, Двумордый?! К нам все-таки успела подмога?! Шото нахмурил брови и зачем-то смял рукой одеяло около себя, будто проверяя, насколько то было реальным. — И почему этот госпиталь выглядит так странно? Охуеть можно, нас что, положили в одну палату?! В одну постель? Тодороки нервно зашевелил губами и, видимо, собирался что-то сказать, но при этом выглядел он так неуверенно, что Кацуки посчитал его слова заранее идиотскими и решил во что бы то ни стало закончить свою гневную тираду. — Где эта мерзкая старуха?! Пусть она объяснит, что происходит! Честно говоря, он надеялся, что, заслышав крики, в палату слетится весь персонал геройской больницы, включая Исцеляющую девочку. — Почему ты молчишь, дятел?! — возмущенно продолжал Бакуго и наконец смог отвести взгляд от Тодороки. Кацуки надеялся, что врачи смогут объяснить свою оплошность. Ну неужели в больнице, в которую спонсоры и государство вкладывают ужасающие своим масштабом суммы, не найдется двух отдельных палат. Тем более для таких выдающихся… нет, для такого выдающегося про-героя, как Кацуки?! Прошло уже два года после выпуска, рейтинги Бакуго били все рекорды, лишь немного уступая Мидории и сраному говнюку, который сейчас сидел рядом с ним и испуганно шептал себе что-то под нос. Какое-то время Бакуго жутко бесился, глядя на то, как бывшие одноклассники обходят его по популярности, но затем перестал. Очевидно, что если бы Кацуки так же, как и чертов Деку, возился со своими фанатами или же, подобно Двумордому, выглядел как эталон смазливости, то шансов добиться успеха на геройском поприще у него было бы предостаточно. Но стоят ли простые цифры того, чтобы Кацуки изменял себе? Определенно нет. — Бакуго… Мы не в больнице… — Он наконец смог расслышать тихий шепот Тодороки. Кацуки надеялся, что если не врачи, то кто угодно другой с минуты на минуты ворвется в эту слишком удобную комнату и немедленно извиниться перед ним. Бакуго потерял всякую надежду, когда оглядел спальню и не заметил в ней дверей. — Че? — глупый вопрос вырвался из него непроизвольно. В нем чувствовалась растерянность вперемешку с накатывающей истерикой. Какая бездарная шутка. — Мы не в больнице, — снова повторил Тодороки, словно Бакуго действительно просто переспросил его. — Я думаю, мы… — Мне глубоко плевать, о чем ты думаешь, Двумордый, — жестко прервал его Бакуго. — Не сказать, что я когда-либо возлагал на тебя большие надежды, но когда я пришел на вызов из штаба, знаешь, что я увидел? — Кацуки насмешливо скрестил руки на груди. От движений тела кровать под ним снова продавилась, и в этот раз Бакуго не заметил в этом излишнем комфорте ничего неприятного. — Я увидел, как ты валяешься в отключке посреди улицы. Без единой царапины. Ты что, в обморок от страха упал или как? — Я смутно понимаю, о чем ты говоришь… — Э-э? Тебе память отшибло, Половинчатый?! — начинал закипать Бакуго, хватаясь за больную голову. От собственных криков становилось еще хуже, но Кацуки просто не мог перестать орать, ведь, как он думал, только так можно было донести до вечно отрешенного Тодороки простые истины: — Ты провалил задание, преступник был полным профаном, даже не увернулся от моего удара! Я до сих пор помню его лицо, когда… когда… Волна страха пробежала между лопаток Кацуки. Судорожно напрягая память, он искал в ней лицо того кретина, который, как ему успели доложить из штаба, средь бела дня вышел на самую оживленную улицу Токио и стал распинаться о ничтожности этого мира. На вежливые просьбы полиции пройти с ними в участок неизвестный просто… вырубил их. Не ясно, какой именно причудой пользовался этот злодей, однако Бакуго это не пугало. Он был твердо убежден, что те придурки, которые умудряются во время преступления чесать языком, — полные слабаки. Не умеют драться — молотят всякую чушь, лишь бы потянуть время до своего провала. «Какой жалкий идиот, — думал про себя Бакуго, пробегая очередной переулок на пути к нужной улице, — подружка бросила его или работу потерял — плевать. Я его уничтожу». Лицо сумасшедшего отчаянно таяло в памяти. Еще секунда, и Бакуго с ужасом осознает, что забыл, откуда он вообще про него знает. Мгновение — и голова перестает болеть, в ней становится тепло и пусто, и оттого так приятно, что захотелось просто лечь на податливые подушки и забыть все происходящее, как страшный сон. «Ничтожность этого мира». Кацуки цеплялся за слова незнакомца, как утопающий цепляется за протянутый спасательный круг. Теплое течение норовило вот-вот унести сопротивляющееся тело парня за собой — в манящую неизвестность, но внезапно его вернули в реальность. — Я вспомнил. Бакуго не понял, как он оказался так близко к Шото. Немного вытяни руку вперед — и коснешься его голубой хлопковой пижамы. — Действительно была битва. Злодей представился Кобито Шинко и… кажется, я и вправду проиграл ему как-то быстро. Тодороки напрягся и поджал под себя обе ноги. Бакуго почувствовал, как под весом Шото вмятина углубилась и теперь по законам гравитации тянула его прямо к Двумордому. Вот же дрянь. Только упасть на него, как какая-то неловкая фанатка, не хватало. Своё давнее желание такой поистине невозможной близости Кацуки всеми силами отторгал. Шото Тодороки нравился многим, а быть в толпе какой-то посредственности, быть просто еще одним воздыхателем он не хотел. Это было не в стиле Кацуки, который всегда и везде выделялся. Бакуго покраснел, когда представил, как все-таки падает на Тодороки, придавив того к кровати. Расстояние между ним и Двумордым снова начало понемногу сокращаться. Слушая ровный голос Шото, Бакуго шумно выдохнул и немного отстранился от парня. — Он заявлял, что мир достоин большего. Что люди достойны большего. — Последнюю фразу Тодороки произнес особенно невнятно, по пути теряя мысль. Он проследил за передвижениями Кацуки, немного меняясь в лице, а потом снова вернулся к своему чудовищно спокойному повествованию: — Я не решался сразу применять причуду — он выглядел безоружным. Стоило мне только сказать ему… Дыхание Бакуго внезапно участилось. Он же отсел от Тодороки всего на пару сантиметров — чисто для приличия. Почему между ними снова зияет метровое пространство, наполненное приторно пахнущим воздухом?! Это был запах чистоты, а еще чего-то далекого, приятного. Казалось, если долго копаться в памяти, пока вдыхаешь этот запах, обязательно вспомнишь что-то настолько душещипательное и ностальгически милое, что расплачешься. — Стоило мне только сказать ему «представьтесь», он назвал свое имя, и его глаза… Они были красными, как твои. Или же нет, — засомневался Тодороки и провел большим пальцем по тонким губам, взывая к своим воспоминаниям. — В общем, я почувствовал, как теряю сознание. Хотел перед тем, как отключиться, как-то атаковать его, но… Не успел. Тодороки закончил говорить и выжидающе взглянул на Бакуго. Он ждал заслуженных обвинений в том, какой он бездарный герой или что-то такое. Но Кацуки молчал. Периодически дергая носом, он снова и снова оглядывал комнату, старательно избегая парня напротив. — Тогда где мы? — Вопрос прозвучал в такой гробовой тишине, что показался излишне громким. Даже для такого шумного человека, как Кацуки. — Мы в моей детской комнате, Бакуго, — на этот раз в полной уверенности заявил Тодороки, и лицо его снова обернулось в сторону портрета на стене. — В комнате, где я жил до того, как мама… — Он запнулся. — Эту спальню переоборудовали под рабочий кабинет отца несколько лет назад. — Это… Ты имеешь в виду, что этой комнаты не должно существовать?! За дурака меня держишь? Зачем ты притащил меня сюда? — Паника снова захватила вихрастую голову Бакуго. Она играла на кончиках пальцев неприятным покалыванием, учащала сердцебиение, сковывала грудную клетку в спазме. — Это самый тупой розыгрыш, на который ты только способен! Не может быть. Шото звучал слишком убедительно. Кацуки был готов поклясться, что он говорил правду: за несколько лет совместной учебы и за то время, что они проводили вместе на редких совместных заданиях, Бакуго понял, что врать Тодороки просто не умел. Но и признавать сказанное правдой Бакуго отчаянно не хотел. Проще было решить, что Половинчатый просто спятил. Что он и сам стал жертвой чьего-то розыгрыша. — Не-е-е, сам бы ты до такого не допёр, — дрожащим от волнения голосом произнес Кацуки. — Где этот засранец Деку?! Киришима, ты тоже замешан в этом дерьме?! Выходите, и я убью вас всех! — Бакуго… — грустно окликнул его Тодороки, но слова не возымели никакого эффекта. Кацуки резко выпрямился, вставая с кровати, и теперь широкими шагами бороздил комнату в поисках бывших одноклассников. — Полный бред. Вы, чертовы юмористы, выходите уже! Где двери, э? Это шутка. У Киришимы есть куча причин, чтобы устроить Бакуго такую западню. И пусть тот клялся Кацуки в том, что никогда и никому не расскажет про его тайную симпатию к Двумордому, о которой Эйджиро узнал совсем случайно, когда заглянул в телефонную галерею Бакуго и нашел там специальный альбом с фотографиями Шото. Пусть Кацуки обещал, что выбьет из Киришимы всё дерьмо, если он хотя бы раз намекнет кому-либо об этом постыдном факте, видимо, тот совсем потерял страх, раз решился на подобную авантюру. Терпение братана лопнуло. Наверное, Бакуго перегнул палку в их последней словесной перепалке, когда назвал его причуду никчемной. Совместные посиделки бакубанды раз в неделю всегда заканчивались каким-нибудь скандалом (зачастую шуточным), когда Бакуго, изрядно выпив, решал доказать всем, какие они идиоты. Шутки шутками, и обычно все понимали, что за колкими словами друга не скрывалось реальных оскорблений, но всё же… Стоп! Как Эйджиро вообще смог затащить его сюда, да еще и уговорить Двумордого подыграть?! Неужели… Неужели Тодороки всё знает? — Бакуго. Решительно Бакуго двинулся к зашторенному окну, как единственному доказательству того, что комната как-то связанна с внешним миром. Мысли путались. Неохотно копошилась в голове догадка, что никакого Киришимы или Деку нет рядом. Само их существование уже вызывало сомнения. — Бакуго, посмотри сюда. — Какого… — только и смог выдавить Кацуки, когда распахнул ткань штор. Из окна полился густой поток пронзительно белого света. Поначалу глаза Кацуки рефлекторно наполнились слезами — их жег непонятный свет, — а затем, немного попривыкнув к такому уровню яркости, Кацуки наконец смог всмотреться в пространство за окном. Пустота. Ослепляющая, белая, бесконечная, но все-таки пустота. — Да посмотри ты сюда, Бакуго! — взывал к нему Шото. Кацуки обернулся и лишний раз мысленно выругался, увидев бело-красную макушку и указательный палец Тодороки, направленный куда-то в стену. Что он хочет ему показать? Почему весь белый свет клином сошелся на этом смазливом придурке?! Каждый день имя Тодороки всплывало в его жизни: в новостной ленте соцсетей, в отчетах по геройским заданиям, от друзей и знакомых, — даже после выпуска Шото Тодороки разноцветной тенью следовал за ним по пятам. Либо Кацуки сошел с ума, либо ему на миг почудилось, что никого, кроме Половинчатого, никогда в этом мире и не существовало. — Я не помню, чтобы она вообще была здесь. Кацуки наконец следует взглядом за пальцем Тодороки. В том месте, где пару минут назад они оба видели голую стену, теперь недвижимо покоилась темная деревянная, массивная дверь. — Я открываю, — категорично заявляет Бакуго и тянет руку к самому обычному замку на дверной рукояти, — задолбали ваши шуточки. — Кацуки, стой! — Ну что еще?! Тодороки, согнутые ноги которого скрывало белое полотно одеяла, испуганно тянул к напарнику правую руку. Голубая рубашка пижамы натянулась у плеча, воротник смялся, приоткрывая оголенный участок шеи. Если опустить ткань еще ниже, к ключице, можно было увидеть родинку в области трапециевидной мышцы. Кацуки помнил это еще со времен обучения в Юэй, когда в общежитии одноклассники вынуждено делили общую душевую. — Это может быть ловушка. Если ты все еще думаешь, что я устроил какой-то розыгрыш, то это не так. — Так сказал бы любой виновный в этом беспределе! — злобно парировал Кацуки. — Хватит придуриваться, и что бы этот чертов… как его… Киришима! Что бы он тебе не наговорил — это все брехня. Полная чепуха. Ну я ему задам… — уже самому себе обещал Бакуго, дергая ручку двери. Та легко поддалась напору: темнота в проеме разрасталась с каждой секундой, пока Кацуки, нервно сжав кулак, тянул дверь на себя. — Ну и темень… Выходите уже, — почти жалобно просил Бакуго, делая шаг вперед. — Бакуго, там может быть опасно. Мы даже не знаем, что это за место. — Ты же сам сказал, что мы в твоей спальне! — Это не может быть моей детской комнатой. Рука Кацуки, погрязшая внутри мрака помещения, инстинктивно нащупывала выключатель в стене. — Да где же этот долбанный свет! Тодороки внезапно задумался. Бакуго не мог видеть его лица, потому что верхней половиной корпуса уже давно изучал темноту, но знал, что сейчас тот наверняка морщит идеально гладкий лоб и кладет пальцы на подбородок, немного цепляя нижнюю губу. Эту мину великого мыслителя Бакуго ненавидел. Но при этом дико злился, что не может увидеть её прямо сейчас, просто чтобы лишний раз убедиться в том, насколько она была нелепой. — Если мы и в самом деле сейчас находимся в моей комнате, то эта дверь должна вести в коридор. Выключатель справа от входной двери, Бакуго! — победно заявляет Шото, когда воспоминания в голове складываются в единую картину. — Рано радуешься, Двумордый. Справа я уже все прове… — оторопело замолкает Кацуки, когда его пальцы неожиданно нащупывают в том самом месте переключатель. Раздается щелчок, и таинственная комната озаряется светом вмонтированных в потолок светильников. — Э. — Из Бакуго вырвался короткий звук, окативший пространство гулким эхом. — О, — продолжил марафон гласных Тодороки, приподнявшись на кровати, чтобы получше рассмотреть содержимое другой комнаты. Пол помещения был покрыт белоснежной, местами истертой белой плиткой, мелко дробившейся в нескладную мозаику у основания… унитаза. Слева душевая кабина плотно вжималась в пространство между отштукатуренным потолком и плиткой на полу, занимая собой все свободное место в углу. Раковина, полочка с двумя зубными щетками, упаковка жидкого мыла, стоящая около тумбы с зеркалом… Тут был даже резиновый коврик! Он разбавлял светлые оттенки ванной комнаты неряшливым бордовым пятном. Все казалось таким логичным и правильным, словно другого в этой комнате быть просто не могло. Убранство выглядело уютным, даже знакомым. Точно! Примерно так же выглядел санузел его родителей, находящийся на втором этаже их небольшого домика. Кацуки, конечно, редко там бывал, ему хватало и ванной, прилегающей к кухне, но сомнений не было. Он здесь не впервые. Поймав себя на мысли, что он уже давно хочет воспользоваться туалетом, Кацуки сделал еще один шаг вперед. — Бакуго, можно я первый пойду? Мне очень нужно. «Что? Что в моем доме забыл Половинчатый?!» Резко Кацуки оборачивается в сторону, откуда исходила жалостливая просьба. Слух его не подвел — там действительно находился Шото Тодороки. Он уже успел встать с кровати и теперь неловко переминался с ноги на ногу, стоя на небольшом расстоянии от Кацуки. Бакуго тряхнул головой, волосы на его затылке качнулись. Одного взгляда в сине-серые глаза было достаточно, чтобы вмиг вспомнить все, что случилось, начиная с момента его пробуждения. — Ты же говорил, что это будет коридор, твою мать, Половинчатый! Что за каша творится в твоей ублюдской разноцветной голове?! — А? Точно. Прости, Бакуго, — непонятно за что извинился Шото и теперь потребовал более настойчиво: — Мне нужно пройти. Я уже долго терплю. — И что с того? Мне тоже надо. Потерпишь еще немного. — Пожалуйста. Бакуго никогда не был садистом. Просто он был склочным человеком, который вряд ли с первого раза выполнит чужую просьбу. Делалось это только для того, чтобы набить цену своему великодушию, не более. Иногда ему казалось, что для тех, кто ему дорог, он был готов сделать слишком много, и чтобы не превратиться в глазах других в какого-то мальчика на побегушках, ему часто приходилось играть роль сварливого грубияна. — Валяй, только недолго, иначе дверь выбью, — напоследок пригрозил Кацуки, чтобы Половинчатый ненароком не подумал, что он был одним из тех особенных людей. — Спасибо. Спустя пять минут они снова сидели на постели и сверлили комнату пытливым, настойчивым взглядом. Если быть точнее, это Кацуки напряженно оглядывал Тодороки, который на этот раз слишком увлекся видом белой пустоты за окном. Его будто совсем не волновали обстоятельства, обрушившиеся на их головы — Шото буднично всматривался в окно с немного мечтательным выражением лица, пока Бакуго прокручивал в сознании плывущий образ преступника. — И что теперь делать будем, а? Больше всего прочего Кацуки хотел знать, о чем сейчас думает Двумордый, и насколько навязчиво в нем буйствовало желание подслушать чужие мысли, настолько же сильно он гнал прочь любые фантазии на эту тему. — Ну, я знаю мало игр, чтобы как-то скоротать время… — Время до чего, Двумордый? Шото замолчал. Затем вспышка озарения легла на его лицо новой маской задумчивости. — Точно. Я снова забыл. Густые брови Кацуки почти сомкнулись у носа. — Это уже ненормально. Ты же вроде… как бы это сказать, — замялся Бакуго, — не совсем безнадежный. Отчего ты все вечно забываешь? — Не знаю. А что именно я забываю? Белый свет, лившийся из окна, начинал раздражать Кацуки куда больше обычного. Он встал и закрыл мягкие шторы, погрузив комнату в нежный, какой-то интимный полумрак. — Нам нужно придумать способ вернуть память, если ты снова начнешь что-то забывать. — Почему ты ничего не забываешь, Кацуки? — Потому что в отличие от тебя думаю только об этом злодее, каким-то образом заманившем нас в такую стремную ловушку! — Не такая уж она и стремная. Здесь довольно уютно. Даже душ есть. — Заткнись. Кацуки стал методично расхаживать по комнате взад-вперед, продавливая густой ворс ковра под своими ступнями. — Думай, как нам запомнить, что произошло! Почему я один хоть как-то стараюсь выбраться из этой дыры, а? Тодороки свесил ноги с постели, приводя тело в легкое напряжение, и в привычной манере приложил пальцы к острому углу подбородка. — Потому что я считаю, что все происходящее — нереально, Бакуго. Похоже, что мы попали под действие чьей-то причуды, и она наверняка продумана так, что самостоятельно нам выбраться отсюда не удастся. — Вот еще! Сидеть и ждать, пока нас кто-то спасет?! Если понадобится, я взорву здесь всё, включая тебя! — Я знаю. — Тогда почему мы до сих ничего не предприняли?! Ярость переполняла все тело Кацуки. Руки непроизвольно потели, накапливая в морщинках ладоней жгучий глицерин. Если надо, он примет ударную взрывную волну на себя. Если потребуется, он с радостью превратит это царство плюша и беззаботности в груду камней, одним словом, Бакуго сделает всё, чтобы вытащить их двоих отсюда. — Нахуя мы вообще становились героями, если не можем выбраться из твоей чертовой. Детской. Спальни?! — взревел Кацуки и что есть силы впечатал руку в стену, на которой висел портрет с искаженными лицами. Шото испуганно зажмурил глаза, ожидая громкого, оглушающего взрыва, но его не последовало. Медленно качался портрет на стене. Место, куда был направлен тяжелый кулак Кацуки, оставалось загадочно нетронутым — ни трещинки, ни царапинки, только тонкая полоса дыма развеивалась над трясущимися руками Бакуго. — А-а-а-а! За боевым кличем Кацуки последовал еще один удар. А за ним еще, и еще — Бакуго остервенело колошматил стену, и Тодороки, не прекращая держать глаза закрытыми, всеми силами молил неизвестность, чтобы тот перестал превращать свои кулаки в кровавое месиво. — Бакуго, тебе же больно! Такая внезапная, совершенно неуместная забота бесила еще хлеще собственной ничтожности. «Ничтожность этого мира», — всплыло в памяти, и только тогда Кацуки смог остановиться. Тяжело дыша, он осмотрел свои ладони — абсолютно целые, — убедился, что любые признаки боли отсутствуют. Собственное бессилие проявилось так ярко, что Бакуго ничего не оставалось, кроме как обреченно опустить руки. — Это пиздец, — отчаявшись, заявил он и устало прислонился лбом к стене. Неизвестно, сколько времени они провели в тишине, разбавляемой копошением со стороны Тодороки. Если бы Бакуго был здесь один, он бы, должно быть, заплакал. Его причуда — его главная гордость — не работала. Раньше просто не существовало такой ситуации, которую нельзя было разрешить парочкой искрометных взрывов, но теперь… — Я придумал, как запомнить всё, что произошло, Бакуго, — после непродолжительного затишья подал голос Тодороки. Бакуго отчаянно не хотел поворачиваться в его сторону. Не хотел знать, какую ересь на этот раз выдаст Двумордый — все казалось чересчур бессмысленным и беспросветно провальным. — Я нашел это в прикроватной тумбочке. Тонкая, эфирная надежда закралась в вечно зажатую душу Кацуки. «Просто скажи, что ты нашел пошаговую инструкцию, как свалить отсюда». Бакуго обернулся, и его сердце разочаровано ёкнуло. В руках у Шото он увидел черный блокнот и шариковую автоматическую ручку.