Цукими для двоих

— Почему твои веки снова зашевелились? Отвечай! Терпение Айзавы стремительно таяло, пока преступник, назвавший себя спасителем человеческих душ, сидел напротив него и просто молчал. Изредка его веки под повязкой подрагивали, и Айзава знал, что это не к добру. Созванная комиссия из десяти опытных героев постановила, что, вероятно, причуда Кобито Шинко была как-то связана с его глазами. Именно после того, как люди пересекались с ним взглядом, те безвозвратно теряли сознание. Исцеляющая девочка, под чьим бдительным контролем сейчас находилось около пятидесяти человек, включая бывших учеников Айзавы-сенсея — Тодороки и Бакуго, — только разводила руками. — Мы все перепробовали, — разочарованно констатировала она. — Думаю, действие причуды способен отменить только тот, кто ее применил. — Кто ты? — было первым, что спросил преступник, когда к нему в изолятор допустили Айзаву. Шинко сидел за столом для допроса и нервно дрожал; всё его тело было окутано тугими повязками и цепями, глаза же были плотно перевязаны обычной тканью, чтобы у полиции оставалась возможность отслеживать активность преступника по движению век. Широкий лоб был обожжен — судя по всему, Бакуго успел задеть Шинко прежде, чем на него подействовала неизвестная причуда. — Ты пришел… убить меня? — Нет, но я непременно это сделаю, если ты не отпустишь заложников прямо сейчас, — тут же перешел к угрозам Айзава. Как оказалось, зря. Преступник, до этого трясущийся от страха, истерично засмеялся, извиваясь всем телом и судорожно дергая руками. — Если вы убьете меня, кха-ха-хаха! — Голос Шинко был визгливым, высоким, больно бьющим по ушам. — Тогда они все умрут! Они последуют в Рай вместе с ней! Личность Шинко смогли установить лишь полчаса назад, потому как сам он наотрез отказывался представляться полиции. О его биографии на данный момент было мало что известно: живет с младшей сестрой, родители погибли десять лет назад от рук грабителей, никаких данных о психологическом состоянии нет, хотя с учетом того, как безумно Кобито хохотал, рассуждая про некий Рай, он уже давно должен был встать на учет психиатра. И что особенно странно, в реестре причуд о Шинко не было указано ничего, кроме «слабо выраженной телепатии», которая совсем не вязалась с тем, что этот парень смог сотворить с попавшимися под руку людьми. — Нить рвется! Первая нить рвется! — давясь словами, закричал Шинко, а Айзава, будучи не в силах больше терпеть эти пронзительные вопли, устало спустил с шеи бинты. Его позвали сюда только за тем, чтобы он стер причуду этого ублюдка, и затем Айзава снова вернется на заслуженный отпуск. Глаза, прикрытые заспанными веками, заалели. Еще мгновение, и весь этот кошмар кончится. Десятки людей вернутся к своей привычной жизни, и Бакуго с Тодороки в том числе. — А ты-ы… Должно быть, Сотриголова, верно? Знаменитый герой, спасший столько жизней… Я же прав?! Ответь! — непривычно серьёзным тоном требовал преступник, резко оседая на стуле и расслабляя мышцы. «Как он?..» — Сутулая фигура героя замерла, рука едва дрогнула, и хватка бинтов ослабла, пока Айзава судорожно перебирал варианты того, как злоумышленник смог его вычислить. — Я на всю жизнь запомнил твой голос… За это до-олгое время он не особо сильно изменился. — Шумно отдышавшись после затяжного смеха, Шинко продолжил неспешное повествование: — Какая судьбоносная встреча! И неужели ты не помнишь меня? Ну конечно, для тебя я всего лишь очередная жертва обстоятельств… Так, мелькнувшее на миг лицо в бесконечном потоке жизни и смерти… — Если знаешь, кто я, тогда должен понимать, что я собираюсь сделать. — Еще бы. Голос Кобито окончательно выровнялся, и только теперь Айзава понял, что перед ним сидит некто пострашнее обычного безумца. Признав в Айзаве старого знакомого, Шинко тут же начал вести беседу с необъятным пафосом, будто проповедуя одному ему известные истины и обретая в своих словах еще больше уверенности и власти. — Однако я должен предупредить тебя об одной неурядице. Стерев мою причуду, ты разорвешь последнюю нить между телами и душами тех, кто уже почти познал Рай. «Блефует?» — предположил Айзава, но так и не решился лишить Шинко квирка, зависнув в каком-то отрешенном, пограничном состоянии. — Ни-ить, тончайшая, искусная, изящнее любой паутины… — мечтательно зашептал Кобито себе под нос. — Некий Ямагути, кажется, познал счастье… Я спас его душу! О-о-о, он в Раю… В Раю! — Вы слышали? — нервно крикнул Айзава в сторону полупрозрачного стекла, за которым, тревожно перешептываясь, стояли полицейские и контролировали переговоры. — Немедленно доложить о состоянии этого Ямагути, кем бы он ни был! Спустя двадцать минут стало известно, что пульс обычного гражданина Японии, проходившего в тот злополучный день мимо Кобито, пропал. Сердце просто перестало биться, как если бы тело стало сосудом, без надобности носящим в себе пустоту, и от этой бесполезности организм просто прекратил поддерживать жизнь. Поддерживать было больше нечего. Кобито Шинко молчал. Сложив руки у груди в умоляющем жесте, он запрокинул голову вверх и тихо шелестел губами, не реагируя на слова Сотриголовы и полицейских, пытающихся выйти на компромисс в переговорах. В конце концов, в комнате без окон и дверей остались только Айзава и словно разучившийся говорить Шинко. Изредка его глаза дергались, что приводило меланхоличного сенсея в жгучее бешенство от чувства собственной беспомощности перед этим психопатом. Он не мог позволить себе рискнуть и потерять жизни нескольких десятков людей. Особую тревогу вызывали взятые в плен Тодороки и Бакуго — их тела нашли близко друг к другу прибывшие на место герои, — и новость об этом нехорошим предчувствием отозвалась в груди бывшего учителя. — Отвечай на вопрос! — предпринял последнюю попытку Айзава. «Шинсо, ну где же ты?..» — взывал он к напарнику, чувствуя, как ужасающая своей сокрушительностью паника заполняет его мысли. — Я отвечу на все твои вопросы, когда закончу отпевать Кумико-чан, — категорично заявил Кобито и снова сложил руки в бесконечной молитве.

***

— Так, мы ничего не упустили? Бакуго разместился на кровати, склонившись к Тодороки, и нетерпеливо поглядывал на бумагу. Снова нелепо подвернув ноги под себя, Шото сидел на полу, что-то быстро выводил в лежащем на тумбе блокноте и периодически щелкал автоматической ручкой, чем сильно раздражал чуткий слух Кацуки. — Имя преступника записал? Что ванная очень похожа на ту, что была в моем доме? Про этот чертов свет за окном! — Кацуки вытянул руку в сторону плотно закрытых штор. — А про то, как тебя вырубили за пару секунд, напишешь, а? Шото поднял на Бакуго сосредоточенный взгляд и молча кивнул. «Вот же Льдышка, — мысленно возмутился Кацуки его хладнокровию. Однако было в этом уверенном молчании что-то успокаивающее, вселяющее надежду в то, что рано или поздно всё это непременно закончится. — Закончится…» — растеряно подумал он. Чем дольше Кацуки проводил время в этой комнате, тем приятнее та ему казалась. В голове периодически крутились мысли о том, что на этой кровати, так мягко проминающейся под весом Бакуго, можно было бы с удобством поспать. Об этом может и стоило сказать Половинчатому, но озвучивать вслух настолько ванильную мысль касательно чужой детской спальни парень совсем не хотел. — Нужно писать про… ну, про то, что наши причуды не работают? — перебил его мыслительный поток Шото. Кацуки замолчал. Напряженно осмотрел фигуру Двумордого и нехотя, будто сомневаясь, признал: — Не работает только моя. Про твою мы ничего не знаем. — Я сейчас попробую, — заявил Тодороки, закатывая длинный рукав пижамы. В Бакуго в эту секунду боролось два совершенно противоположных желания. С одной стороны, причуда Тодороки могла бы вытащить их из заключения, а уже находясь в той белой пустоте, они бы непременно придумали что-то еще, но с другой… Если у Шото все же получится активировать причуду, то тогда возникнет вопрос: «Что не так с Бакуго?» Почему в тот раз у него ничего не вышло? Ладонь Половинчатого покрылась хрупкой коркой льда. Руки напряглись — Бакуго понял это по выступившим на коже жилкам, — а потом Тодороки просто опустил руки. — Больше не выходит, — тихо произнес Шото и соединил левую и правую ладони, чтобы растопить лед теплом, а затем снова ушел в размышления. — Если мы находимся за пределами нашего мира, нужно понять, по каким правилам работает эта реальность. — Есть идеи, умник? — сохраняя уверенный тон голоса, съехидничал Бакуго. Но Тодороки никак не отреагировал на его ядовитую фразу. Продолжая стоять на коленях перед тумбой, он полностью погряз в свои мысли, и только невесомые, почти бессознательные движения ручкой по бумаге выдавали в нем жизнь. — Есть одна, но тебе она не понравится. В комнате отчего-то темнело. Если бы не ушедший с волос Тодороки блеск, то скорее всего Кацуки бы этого и не заметил. Быстрого взгляда на зашторенные окна хватило, чтобы понять — бесконечная пустота за окном потеряла в яркости. — Мы знаем, что все происходящее нереально, так? — осторожно начал Шото. — Тогда как я могу быть уверен в том, что ты, Бакуго, настоящий? — страшась своих опасений, закончил он. Сначала этот вопрос поставил Кацуки в тупик. Ведь и правда — окружающий их интерьер так пугал своей зыбкостью, нестабильностью и непредсказуемостью, что ожидать можно было чего угодно. При этих мыслях где-то далеко затикали часы. Заунывно, ритмично, немного навевая скуку. Или это не часы вовсе? Звук нарастал в голове вместе с тихими голосами, и один из них показался Кацуки до жути знакомым. Еще мгновение, и Бакуго вскипит от ярости, потому что голос этот крайне сильно раздражал его сознание, и если он все-таки сможет понять, кто именно так взволнованно щебечет в дали, то… — Я более чем реален, Двумордый! Шум в ушах стих, потерял свой смысл, когда бело-красная макушка появилась в поле зрения Кацуки. Тодороки встал с колен и теперь вопросительно смотрел на Бакуго сверху вниз. — Как понять, что ты сам не плод моего воображения?! — Неужели твое воображение смогло бы воссоздать мою комнату? — уместно подмечает Тодороки и садится рядом с Кацуки на кровать, разминая затекшие колени. Он находится слишком близко, и пока тянет стопы, разгибает ноги, то и дело цепляет Бакуго бедром. — И зачем ты представляешь в этой фантазии… меня? Опять вопрос — такой логичный и в то же время до скрипа зубов идиотский. Тодороки смотрит на него с нескрываемым любопытством, наверняка пытаясь предугадать ответ. — Скорее, это ты ненастоящий, — добивает его Шото и говорит об этом так спокойно, как будто лично он мог легко представить Бакуго в своих фантазиях. Но указывать на такую смущающую несостыковку Кацуки почему-то не захотел. Вместо этого он все больше и больше вовлекался в бессмысленный спор, ощущая, как сонливость уходит на второй план. — Еще какой настоящий! Иначе откуда здесь мой толчок! — Это самая обычная уборная, Бакуго. У нас в общежитии даже были такие. — Я настоящий! — Тогда… — нахмурившись, начал Тодороки и плотно сжал губы, а Бакуго снова почувствовал себя ходячим микроскопом, когда сумел разглядеть в уголке его рта пару тонких трещинок. Если сейчас Шото снова примет позу, подобную скульптуре Родена, то Кацуки его прикончит. — Что ты придумал, Двумордый?.. — не то шипел, не то рычал Бакуго, неосознанно вплотную приближаясь к чужому лицу. Или это Тодороки первым начал это странное сближение? — Сделай что-то, чего я не ожидаю. Чего я не смогу придумать в своей голове, — наконец, закончил Шото и выпрямился в спине, что как назло совсем не повлияло на расстояние между их лицами. Воздух, до этого пахнувший детством, застыл и накалился. От спокойствия и гармонии в атмосфере не осталось и следа — теперь пространство между ними было заполнено чем-то тяжелым, сладковатым и приятно удушливым. Стало так жарко, что Кацуки всерьёз подумал, что этот придурок просто прикидывался, когда не смог активировать квирк. Если в жгучем тепле под щеками Бакуго не замешана огненная причуда Тодороки, то это… чертовски неправильно. — Я… я не знаю! — только и смог выдавить из себя Кацуки. — Ты же теперь ожидаешь чего-то неожиданного! Тогда я… я просто… Отвесить Двумордому пощечину было лучшей идеей, пришедшей в покрасневшую от напряжения голову Бакуго. Он стремительно, так, чтобы Шото не успел ничего осознать, откинул правую руку в сторону, замахиваясь, а затем снова столкнулся взглядом с напарником по несчастью. И несчастным Тодороки не выглядел от слова совсем. Испуганный? Смущенный? Злой? Казалось, краснота ожога расползлась по всему лицу Половинчатого. Что это за эмоция такая?! Будто бьющийся в горячке, Тодороки быстро дышал и стеклянными глазами изучал Кацуки. Бакуго очень хочет вдарить по пунцовой щеке и этой пощечиной прежде всего отрезвить себя. Да, он точно этого хочет, потому что происходящее прямо сейчас, в тот момент, когда широкая ладонь Кацуки замирает в полуметре от цели, пугает. Но вместо всех грандиозных планов по уничтожению левой половины лица Тодороки, случается нечто действительно неожиданное — рука Бакуго почему-то мягко оседает на чужой щеке. Его кожа такая же горячая, как себе и представлял Кацуки. Но это был не обжигающий жар, а скорее — волнительное тепло, шёлком обволакивающее правую руку Бакуго. Приятно до мелких звездочек перед глазами. Волнующе до слабого удушья в легких. И, черт возьми, так естественно, как если бы каждый вечер его жизни заканчивался именно так — напротив ебанного Тодороки Шото с матовыми, словно пьяными глазами и с чуть влажным приоткрытым ртом. Шото дышит слишком часто и молчит. Молчит, мать его, хотя в данной ситуации, когда уровень неловкости бьет все рекорды, нелепые фразочки Половинчатого нужны как никогда раньше. — Признаться честно, этого я совсем не ожидал, — наконец бормочет Шото. Кацуки приходит в чувство, заслышав чужой голос: тихий, изумленный, приятно застилающий уши. Сердце все еще шумно колотится в груди, но постепенно утихает, пока белая пелена перед глазами Бакуго рассеивается. — Я тоже, — оторопело признается он, но руку убирать не осмеливается. Более того — даже и не задумывается об этом, как в повседневной рутине люди не задумываются о том, как дышать. Сложно признать, но каждое новое состояние в этом стремном месте Кацуки спустя время принимает как должное и правильное. И это сбивает с толку. Разве в обычной жизни он мог бы позволить себе такое? Даже если и хотел, даже если допускал вероятность того, что касаться Шото — довольно заманчивая затея, смог бы Бакуго так просто осуществить желаемое? Происходящее больше напоминало сон. Тревожный, но тем не менее сладкий, какие он часто видел в академии пару лет назад. — У меня есть ещё одна гипотеза… — Слова, выдернувшие Бакуго из размышлений, выходят из Тодороки тяжело и с надрывом. Голубой ворот его пижамы в который раз призывно оттягивается, когда Шото отклоняет верхнюю часть тела вправо, упирается лицом в дрожащую руку Бакуго и медленно закрывает глаза. Рука Кацуки мягко проходится по щеке Тодороки и оседает на тонкой коже виска, цепляя волосы. Такое простое движение, а Кацуки уже смущен, словно только что он по своей прихоти погладил Половинчатого по лицу. — Скажи честно, Бакуго, — уже тверже произносит Шото, по-прежнему опустив веки. Тверже становится и кровать под Кацуки, и его самообладание, а собственная рука, наконец, подчиняется бьющему тревогу сознанию и опускается на постель. — Скажи, чего бы ты сейчас хотел? Чего хочет Кацуки? И вокруг этого вопроса крутится новая теория Двумордого?! Времени на ответ было слишком мало, потому что Тодороки вдруг стремительно поднял взгляд прямо на Бакуго, и теперь исподлобья выискивал в нем признаки честности, притаившись и замерев, как дикая кошка на охоте. Наверное, при таком сильном изгибе в талии его плечо обнажилось еще сильнее, но Кацуки всеми силами старался не смотреть на чужие ключицы. Времени на ответ было катастрофически мало. Чего хочет Кацуки? Медлить нельзя, иначе Двумордый не поверит. Что бы Кацуки ни сказал, если ответ выйдет неуверенным и долгим, придется снова возвращаться к этой теме. Желания Бакуго… Определенно, худшее, о чем может говорить Кацуки с Шото. С этим жутко смазливым, извивающимся прямо сейчас перед ним, как кобра, гребанным Тодороки Шото! Чего хочет Кацуки… Какое этому ублюдку дело до его желаний? Если бы не эта ловушка, которая все еще могла обернуться простым розыгрышем (о, как сильно Бакуго на это уповал), Двумордый наверняка никогда бы не спросил его об этом. За всю учебу в академии они либо собачились, либо выдерживали приятельский тон в общении, и теперь эта скотина раскрывалась перед ним с совершенно другой стороны — горячей (какого черта?!) и опасной — провоцировала Бакуго на отказ от всех своих принципов и смотрела, смотрела так мучительно нескромно, вызывая стихийных прилив самых разных эмоций. Бакуго ненавидел себя за свои мысли. Ненавидел эпитеты, которыми время от времени одаривал Двумордого в своих беззвучных монологах. Он ненавидел буквально всё, что было связано с Тодороки — его ванильное, добродушное окружение, оголтелых фанаток, отглаженные рубашки и сумасбродную семейку — всё, кроме самого Тодороки, и изменить хоть что-то в этом абсурдном факте было просто не в его силах. Заглушая гнев и обиду, отбрасывая все ненужные, аномальные мысли, что по иронии судьбы в этом месте носили ярко выраженный характер, Кацуки силой воли выравнивает до неприличия высокий пульс и отвечает: — Поесть. Что-то меняется в лице Половинчатого, но Кацуки продолжает упорно гнуть свою линию до тех пор, пока других мыслей просто не останется. — Я ебать как сильно хочу есть, Двумордый. Голода как такового он не чувствовал, хотя по субъективным ощущениям время будто бы близилось к раннему вечеру. Желание перекусить возникло в нем буквально по инерции и из привычки, однако при этом так прочно укоренилось в голове, что сомнений в сказанном не оставалось. — Да, — чуть сгрустнув, согласился Тодороки и наконец-то сел прямо, поправляя рубашку пижамы, — наверное, поесть было бы неплохо. Но… здесь вроде нет столовой, — добавил он, а потом нехотя встал с места и зашагал в ту сторону комнаты, что все это время оставалась у Кацуки за спиной. Тяжелый груз спал с плеч Бакуго, когда Шото без лишних уточнений просто поверил ему на слово и скрылся из виду, снизив общий градус напряжения в комнате. Но Кацуки ведь и не врал, да? Просто изменил приоритетность желаний таким образом, чтобы они больше соответствовали его представлениям о самом себе. А если бы он ответил иначе? «Хочу задержаться в этом проклятом месте еще ненадолго, чтобы снова коснуться тебя». Бакуго мысленно врезал себе по лицу, в реальности просто сжав податливое одеяло в руке. В его самых пессимистичных предположениях что-то настолько сопливое могла прощебетать Двумордому Момо, волчком сновавшая возле парня даже после их выпуска из Академии. О-о-о, как же Бакуго был зол, когда узнал, что эта шавка потащилась за Тодороки в геройское агентство его отца! Кацуки, к слову, тоже получил приглашение на эту работу (с его-то выдающимися способностями не могло быть иначе), но у него по крайней мере хватило гордости не превращаться в назойливую собачонку, безотрывно следовавшую за хозяином. Да и вообще, какая бы гениальная теория не пришла в голову Шото, Кацуки не верит, что озвучивание вслух телячьих нежностей, заполонивших его разум в тот миг, смогло бы сыграть решающую роль в их спасении. Нагнать смущения в эту уютную комнату — да. Отпугнуть и так вечно отрешенного Тодороки — может быть. Однако желание вырваться из этой ловушки было велико, да и в умственных способностях Шото он не так уж сильно сомневался. Кацуки нужно знать, что за идея родилась в бело-красной макушке, и тогда он сам сможет решить, имеют ли его желания важное значение, чтобы, краснея, озвучивать их вслух. Он уже почти обернулся, чтобы как ни в чем не бывало спросить: «Кстати, а что за херню ты хотел проверить?» — как вдруг услышал аппетитные хлюпающие звуки. Живот заурчал, но голода так и не было. — М-м-м, Бакуго! Ты только попробуй! Тут даже на тебя есть комплект, будешь? Кацуки оборачивается, его челюсть пикирует вниз, а глаза шокировано впиваются в открытую картину. Тодороки держит в руках фарфоровую мисочку в цветочек, буднично орудует палочками и удовлетворенно смотрит прямо на Бакуго, всасывая ртом очередную бурую лапшинку. — Соба?! — Ага. — Какого хуя тут делает соба?! — С морепродуктами. И довольно острая, тебе понравится. — Где ты нашел её?! Бакуго срывается с места и ползет по кровати к Тодороки, усевшемуся на другом конце постели. Его ноги скрещены и удерживают на себе плоский деревянный поднос, на котором заманчиво покоилась еще одна порция лапши. На вид очень вкусной, а по запаху пряной, пусть это все еще обычная соба, но выглядела она так соблазнительно, что Кацуки вмиг поверил в то, что проголодался. — На этой прикроватной тумбочке. И когда он только успел? Ладно, Бакуго разберется с этим позже. Он делает быструю пометку в блокноте про собу и вдруг замечает под мелкими, ровными записями Тодороки набросок луны в окружении звезд. Кто угодно другой мог подумать, что это просто круг с блестками — кто угодно, но не Бакуго. Отмахиваясь от воспоминаний о событиях сентября прошлого года, Бакуго коротко заявляет: — Дай мне палочки. — М? — уточнил Тодороки и положил на язык румяную креветку. — Где мои палочки? — Кацуки требовательно вытянул руку вперед и грозно свел брови. — Вот, держи. Пока Кацуки перехватывает палочки из руки Шото своей, они ненадолго касаются пальцами. Всего секунда, но Кацуки снова заливается краской от духоты и жара, просочившегося в пространство вокруг. Он что есть силы кривится, пока ест, дабы не показать Двумордому своего внутреннего ликования от той гаммы вкуса, которой прямо сейчас его одаривала обычная и такая простая еда.

***

— Как думаешь, они смогут выбраться? Вопрос застал Изуку врасплох. Очевидно, ответа не знал никто, но пришедшая совсем недавно Момо, судя по ее встревоженному виду, очень нуждалась в его оптимистичном настрое. Кажется, к Тодороки и Бакуго обещал забежать еще и Киришима, но, видимо, задерживался на задании. Узнав о случившемся, все бывшие одноклассники не на шутку испугались за жизни ребят. Но прийти разрешили не всем — количество посетителей в сутки было строго ограничено, и первыми, кто успел среагировать на новость, стали Изуку, Момо и Эйджиро. — Конечно, смогут, — утвердительно кивает Мидория, что есть силы стараясь верить в собственные слова, и печально осматривает скривившееся лицо Бакуго. — Интересно, что им снится? — Не знаю. В голосе Момо исчезает дрожь, когда она слышит уверенный ответ Изуку. Девушка присаживается на кушетку рядом с Тодороки и внимательно изучает его лицо, привычный вид которого нарушал назогастральный зонд, установленный врачами для поддержания жизненных процессов в организме. Тела обоих пациентов были прикрыты простыней и постепенно остывали, пока кардиомонитор ритмично пищал, отмеряя быстро утекавшее время. Жуткое зрелище, но они ничем не могут им помочь, кроме как просто быть рядом. — Ты посмотри, Шото такой умиротворенный, — отметила Момо и едва коснулась его руки. Кожа на ней была чуть твердой, и судя по той информации, что имелась у них на данный момент, это был не самый радужный сигнал. В глазах у Момо защипало, в наступившей тишине тугой ком сдавил горло, и если бы не ровный голос Мидории, вдруг зазвучавший на фоне, то она бы точно расплакалась. — Чего не скажешь про Бакуго… Чего это он так морщится? Ему больно? Момо пригляделась к оживившейся мимике Кацуки. — Нет, — уверенно заключила она и разрешила себе немного улыбнуться, — это лицо я вижу каждый раз, когда встречаю Бакуго, пока иду куда-нибудь вместе с Шото. Он просто как обычно жутко недоволен. — Да? Надо же… — удивленно проговорил Изуку, почесав затылок. — А мне кажется, что он просто делает вид, что злится. — Почему? — Взгляни. — Изуку указал пальцем на расслабленную нижнюю часть лица Кацуки и миролюбиво пояснил: — Когда он по-настоящему сердится, то не только хмурит брови. Обычно его челюсть сводит с такой силой, что даже Шоджи не способен её разогнуть. Момо прыснула со смеху и легко сжала руку Тодороки, пока Изуку, заражаясь её приподнятым настроением, впервые за последний час позволил улыбке озарить своё веснушчатое лицо.