Шкатулка из света солнца

***

Под дорожкой из света истины, льющей из открытого окна

*** — Надеюсь, до скорой нашей встречи, Чимин. Чимин слышит эти слова так, будто Намджун произносит их в моменте прямо сейчас, и тут же вскакивает на кровати, опять заставляя Юнги отлететь в сторону, хоть до этого кот явно спокойненько спал прямо не нем, доверчиво положив голову поверх письма на груди Пака. Юнги слетел с него почти на пол, пронзительно провизжав, удивленный тому, что его столь наглым образом выдернули из сна. — Ой, прости! — спросонья обеспокоенно затрепетал Чимин, протягивая руку к трехцветному коту, но стоило тому сверкнуть своими желтыми глазами, как Пак внезапно вспомнил, кто именно перед ним и, сощурив недовольно глаза, он вновь притянул свою истерзанную руку обратно к груди. — а нет, я передумал. Пошел вон отсюда, комок шерсти. Кот закатил глаза, пока сам Чимин перевел взгляд на письмо, лежащее рядом с котом. На том все тем же красивым извилистым подчерком было написано его имя, «Вилон де Баш» и стояла та самая перламутровая печать, сейчас особо красиво переливающаяся от света в окне… Точно! Все вчерашнее точно не было сном и он обязан рассказать об этом родителям. Отчего-то в одно мгновение дыхание стало учащенным, а сердце в груди затрепетало, словно сотня пойманных по собственной глупости мотыльков, застрявших под плафоном в поисках тепла и света, а сейчас погибающих под ним и отчаянно бьюшихся крылышками в попытках обрести свободу. Будто приступ эпилепсии, который затопил его внутри, побуждая резко подскочить с постели и, скользя ногами о паркет рвануть на выход из комнаты, смачно ударяясь о дверной косяк, но слетать со всех паров на первый этаж. — Мам! Пап! — выкрикивает Чимин, скатываясь с лестницы в коридор на первом этаже, однако вкруг раздается лишь тишина, смешиваясь с диким звоном в его ушах. — Ма-ам! Ответа не последовало и Пак сорвался, обходя все комнаты. Внутри все так же волнительно кипела кровь, взрывался ураган тревоги и подкатывающего приступа истерики. Он обходит большую залу, залитую золотистым дневным светом, пробегает до кухни, такой же одинокой и пустой, заходит в спальню на втором этаже и обходит весь участок за домом, но вокруг тишина и никого… Истерический припадок почти накатывает, когда в голове щелкает наличие телефона и весь его функционал. Немного успокоив себя, хоть и попытки выглядели откровенно жалко, Чимин выдыхает и почти спокойно возвращается в дом, залетая по лестнице на второй этаж прямиков в комнату. Телефон еще приходится поискать, потому что его место нахождения, даже примерное, Чимин не знал. Юнги спал на кровати, разведя уши в стороны от образовавшегося шума вокруг, и в конце концов зашипел, когда младший откровенно начал копаться во всей постели, выискивая гаджет и пару раз даже находя смелость быстро переложить Юнги в другой ее угол, пытаясь успеть до того, пока острые, словно лезвия, когти снова не вопьются в его кожу. Крайний раз он его видел рядом с собой ночью, а сейчас его нигде не было. Выдохнул раздраженно, Чимин развел руки по бокам. Он и без этого нервничает, а тут еще и телефон никак не получалось найти, чтобы позвонить родителям и спросить, куда они пропали в субботу. Прикрыв глаза и топя себя в размышлениях, в голову отчего-то врезались слова Намджуна: «Ты можешь все, Чимин!», — и отчего-то слова в голове звучали ободряюще настолько, что внутри прилила волна фантомного спокойствия и он глубоко взял воздух грудью и плавно выдохнул его ртом. — Давай, Чимин, — в слух произносит Пак, собирая себя в кучку хоть чего-то приблизительно вразумительного. — Ты уже делал это, хоть и неосознанно, но все же опыт был. Пак еще раз глубоко берет воздух и выдыхает его, концентрируя мысли. Телефон. Ему нужен чертов телефон и все. Прикрыв глаза, он представил себе образ телефона, попытался приблизительно представить, где он его хотел бы видеть и спустя секунду, когда с губ в очередной раз сорвался выдох, он заскулил от боли, а за спиной послышался звон. Чимин прошипел, хватаясь руками за макушку и осел. Телефон. Это совершенно точно был он, потому что даже учебники не прилетали так больно, как эта мразота. На глаза даже проступили слезинки, а кот хмыкнул с кровати, за что поплатился полетевшей в него подушкой, которая как раз лежала на полу, после исканий смартфона в покрове простыней. Сморгнув резкую боль, Чимин потянулся рукой до телефона, тут же включая его и первое, что он увидел — большие цифры в верхней части дисплея, которые ровненько выстроили число «2:46pm». Почти три часа дня… С ума сойти. И все это время он проспал? Ну, с какой-то стороны не удивительно, считая, что вся ночь у него прошла бессонной. Он отряхивает это от себя, открывая все сообщения и тут же видит присланное мамой смс. Не думая, он тут же щелкает по нему пальцем и через секунды открывается их диалог, где последнее сообщение от матери пришло сегодня в одиннадцать утра. «Минни, солнышко, доброе утро! 11:06. Мы с папой уехали к нуне папы, вернемся вечером. 11:06. Я не стала тебя будить, ты так хорошо спал. 11:07. Пожалуйста, не забудь сегодня покушать и, если куда-то пойдешь, не забудь проверить окна! 11:08.» В мамином духе… Чимин выдохнул, прикладывая телефон ко лбу, сидя на корточках посреди комнаты и тяжело выдохнул. Очень вовремя они, конечно, собрались к тетушке Миген и сказать нечего! Поднявшись с пола на выдохе, Чимин подошел к шкафу, доставая из него свежее белье и домашние вещи, кидая поверх них толстовку, когда-то наглым образом отобранную у Енхи, и ушел в ванну. Ему явно нужно привести мысли в порядок, остудив пыл и, желательно выдохнуть. Струи холодной воды, почти ледяной, лучше, собственно говоря, почти не делали, лишь посылали ряды мурашек по телу и, как-никак, заставляли унять неровный стук сердца. Стоя под душем, он старался не думать вообще, ни об одном событии, ни об одном слове Намджуна или еще хоть чем-то, что связанно с Эндеймом. Ни.

Че.

Го.

Это выходило с трудом, но спустя минут десять, он все же позволяет мышцам расслабиться и делает воду чуточку теплее, потому что тело продрогло настолько, что стиснутая челюсть все норовила постучать зубами друг о друга. За минут двадцать в душе удалось успокоить бешенную карусель мыслей и чувств внутри себя, от чего выход из ванной стал будто новым рождением. — Все в порядке, — в очередной раз повторил сам себе Чимин, убеждая себя в сомнительной правде, — Нужно просто дождаться возвращения родителей и отдать им письмо. От чего-то беспокойный червь мысли тут же возникает, внедряясь в поиски внутреннего равновесия и опять все ломает к чертям. А если Намджун сбрендил и не знает его семьи? Точнее он — может и знает, а они его и о его мире — нет? Столько вопросов и ни на один нет ответа! И это еще без исходника их разговора, где он сказал Чимину несколько занимательных фраз, от которых точно хотелось шлепнуться обратно в обморок. «Спроси это у тех, кого ты называешь родителями».

«Какой же ты бойкий… Это явно у вас семейное».

«Я знал твою семью».

И вот к чему это было? Что этот Ким Намджун вообще имел введу под этими словами, которые звучат так неоднозначно? Откуда он мог знать и почему говорил об этом в ушедшем времени? Почему в его глазах сверкнуло что-то грустное и закрытое глубоко шрамом? Почему он сказал этого чертово «…того, кого называешь родителями»?! Черт его знает. Чимин старается не думать вообще. Каждая мысль, словно раскрытый нож-бабочка, летит и врезается в его голову, больно отражаясь спазмом где-то в виске. Он поднимается на второй этаж, снова заходит в комнату и забирает телефон, набирая маме пару сообщений. В них он просить не засиживаться и возвращаться домой не поздно. Обычно он никогда такого не делал. Его особо не беспокоило, когда родители к кому-то уезжали, будь это их общие друзья или родственники. В их семье этого принято не было. Даже когда мама задерживалась у своей лучшей подруг до полуночи, отец никогда ничего не говорил и никаких признаков волнения не выказывал. Ну сидит она у подруги и пусть — из-за работы они не так уж и часто видятся, как хотелось бы подругам, что в этом дурного? Ничего! Вот и Чимин, выросший в этой атмосфере, придерживался такого мнения, однако сейчас — чем быстрее приедут родители, тем меньше он сможет убить себя изнутри вопросами без ответов и унять внутренний трепет. Забрав телефон и прихватив письмо с кровати, он возвращается на кухню. Кота, от чего-то, видно не было, и Чимин честно отмахнулся от мыслей о пушистой язве. Характер у кота еще тот — это было понятно даже тогда, когда он был просто лохматым уродцем, а как только Чимину представилось познакомиться с ним лично, в людском виде, эта фраза приобрела еще более едкий окрас. Без его глаз, конечно, и без него самого, в целом, было даже немного лучше. Никто не смотрел на тебя так, будто ты ему жить сломал и не норовил одним взглядом напомнить, кто в этой комнате из вас двоих придурок. На кухне светло, все залито светом, играясь в капельках воды на сырых, политых с утра мамой, цветах, свисающих листами с полок. Телевизор в углу стоит одиноко, непривычно тихий и не включенный, а весь гарнитур аккуратно убран, вплоть до вымытой посуды, что часто днями стояла у раковины на специальном коврике — сейчас же она на своих местах по шкафчикам. Пак кинул письмо на стеклянный стол, стоящий посреди кухни и сел на свое место — ближе к окну, притягивая ноги к себе прямо на стуле. Утро без родителей в выходной странное, да и не просыпался Чимин никогда в столь позднее время. Его максимумом был час дня, да и то — после полной смены в чайной с девяти до десяти часов на ногах. Вокруг ничего не шумит и Чимин прикрывает глаза, слушая тишину, которую прервал раздавшийся из неоткуда голос. — Так и будешь сидеть, как статуя, пока предки не явятся? — спрашивает голос, и Чимин с удивлением замечает образ в дверном проходе. В дверях стоял Юнги, прикрыв миролюбиво глаза и сняв с себя свою объемную джинсовку, оставаясь в одной лишь полосатой красной футболке. После своего вопроса, он открыл лисьи вытянутые глаза, смотря прямо и пронзительно Чимину в глаза, а потом оторвался от косяка и подошел к холодильнику, по-хозяйски открывая его и, довольно присвистнув, доставая оттуда кофе в алюминиевой банке, что пару дней назад купил сам Чимин, но, почему-то, так и не выпил. — А ты не оборзел ли? — сипит Чимин, когда Юнги с пшиком открывает крышечку, отпивая холодный химозный латте. — Не старайся, — не стыдно, — хмыкнул парень, зачесывая белую шевелюру назад, и за челкой Чимин замечает рыжую и черную прядь, стекающих со лба переплетенным подобием косички без третьей прядки особо непослушно, так и не оставшись вместе с остальными убранными волосами. Сейчас, когда кот стоял на расстоянии в метр, может полтора, Чимин мог разглядеть его детальнее. Кожа у него была почти такая же, как и шерсть — белая, почти без родинок и пятен, во всяком случае, Пак смог найти только одну на шее, — руки и лицо были чисты. Глаза, сейчас закрытые с веером густых ресниц, были вытянутыми и острыми, с, как Чимин успел заметить, тонкой линией века на правом, ниже нос-кнопочкой, как любили говорить в сети на похожие формы, и тонкие губы, изогнутые уголками в неком подобии улыбки. Разглядывание чужой моськи времени не занимает — да и даже «разглядыванием» это назвать, как таковым, нельзя — беглый взгляд по самым выступающим и примечательными местам, — поэтому Чимин тут же хмурится, недовольным чужим присутствием рядом. — Что ты здесь забыл вообще? — фыркает Пак, — Разве Намджун-щи недостаточно доходчиво все рассказал, чтобы не сомневаться в моем решении? — проговаривает Чимин, отворачиваясь и прикрывая глаза, ежась от тошноты, что проснулась из-за приливов волнения. — Мог бы остаться в «Вилон де Баш» до тридцать первого числа. — О, поверь, я тоже не в восторге от твоей компании, — скептически тянет Юнги, явно закатывая глаза, — но как верно подметил этот твой Намджун-щи, — он с показной неприязнью прыскает от уважительного обращения в сторону мужчины Дракона, — мы с тобой встряли и тебе крупно не повезло, шкет. Просто из-за того, что ты родился, я вынужден таскаться с тобой, как с псиной, которую отдали родственникам на время отпуска. Чимина такой ответ не устроил, более того, он прозвучал обидно, поэтому он фыркнул и решил выбить из наглого гостя что-то более развернутое. — Эй, комок шерсти, что это значит? — Тянет он, на что мина Юнги тут же супится, принимая ожидаемые эмоции. — Вы уже дважды сказали, что мне не повезло! Объясни! — Не называй меня так, — фыркает кот, кривя всем лицом и игнорируя все, кроме грубого прозвища, — ты знаешь мое имя, и я тебе не запрещал произносить его. — Какая снисходительность, — закатывает глаза Чимин, скрещивая руки. Настроение поистерить, чтобы хоть как-то удовлетворить внутренний дисбаланс, который то и дело может вылиться в слезы или разбитое что угодно, что будет под рукой. Допустим рука этого наглого Барсика, — Ты хоть выглядишь явно старше меня, но даже не надейся, что буду называть «хеном». — Больно надо. — усмехается Юнги, откладывая банку с допитым латте и переводя на него свои угловатые черные глаза, изредка переливающиеся желтым где-то внутри. Чимин хмыкнул, напряг все свои извилины, и они ему кое-что напомнили. Их первая встреча и их диалог с Намджуном, что сказал что-то по поводу Юнги и что Чимин отчаянно пытался вспомнить и наконец-то мозг подкинул хитрое слово, которым Джун окрестил кота. Вот правда в ту же секунду сам Юнги от нет тут же открестился, прошипев, словно черт в чане святой воды, и ускакал в темноту книжным холок. — Фамильяр! Точно, Намджун-щи сказал это слово, и после этого как раз сказал, что мне не повезло. — Проясняет свои мысли Чимин, а потом кривит брови, смотря на Юнги. — И что это значит? Чимин непонимающе повел бровью, краем глаза наблюдая, как обнаглевший в край Юнги совершенно себе спокойно щелкает плитой, на которой стоял обычный чайник, а потом ловко выуживает из пачки печенья на кухонном столе одну штучку. Пока что он действительно чувствует себя полным идиотом, потому что все, что он слышал от жителей Эндейм было настолько недоступно его несчастному мозгу, что тот был в секундной готовности заплакать от непонимания. Такое чувство его преследовало каждую биологию, но там хотя бы был увлеченный Тэмин, который по доброте душевной, ну, или из чувства жалости к младшему, разжевывал ему материал по крошечке. Здесь же ему, как чувствовалось, никто ничего объяснять не горит желанием. — Это значит либо то, что ты туповат, либо Намджун-щи — пиздливая сука. — С шиком цедит Юнги, возвращая все свое внимание тому, что происходило на столе. — Тебя вроде в «Гугле» не банили — зайди и посмотри значение слова, может сам сообразишь даже. Я не опущусь до того уровня, чтобы тебе это говорить только из соображения все еще имеющейся во мне гордости. Чимин, услышав знакомое слово, тут же обернулся, заинтересованно смотря на чужую «ленивую» спину, без всяческой твердой осанки, но с какой-то неуловимой гибкостью. Юнги вроде и казался бревном, но все равно гранить кошачьего в нем играла. — В Эндейм есть «Гугл»? — продолжает докапываться Чимин уже из любопытства, но телефон все же в руки берет. — Нет, — лениво тянет кот, — просто из-за того, что я торчал из-за тебя здесь не полмесяца, а порядком больше — выискивая, где ты, падла такая, живешь, потому что архивы записей не сохранили, — привык к некоторым вашим фишкам, — пожимает плечами он, — жутко непонятно и удобно, семерочка из десяти. — Как может быть непонятно и удобно одновременно? — изгибает брови в вопросе Чимин, смотря на кота. — Ты дружишь с Тэмином. Думаю, это ты должен объяснять, как это, — фыркает Юнги, выражая фразой безразличность. В такие секунды Чимина начинает это не в шутку напрягать, потому что с человеком Юнги он знаком всего несколько часов, а тот знает о нем слишком много того, что и не каждый простой знакомый за такое короткое время узнает. Думать вообще не хотелось, поэтому то, что Юнги ему ничем ясным не ответил стало неким облегчением. Вокруг появился утешительный шум, который создавал кот. На удивление, ходил он совершенно тихо, буквально плыл по воздуху, открывая шкафчики и ловко выуживая оттуда все, что хотел. Звуки отвлекали от навязчивых тревожных мыслей, от чего голова не так сильно гудела. Спустя минут десять белого шума чайник закипел, — раздался свист с носика и щёлкнула плитка. Все это время Чимин просидел спиной к тому, что куролесил у стола кот. Кот… было невероятно так думать в ключе человека, вполне себе обычного, не считая дивного цвета волос, однако этого нельзя было отнять — Юнги, даже в коже, все еще оставался котом, самым обычным и своенравным кошаком. Отвлекая себя от этих ущемляющих мыслей, Чимин открыл «Гугл», забивая в поисковике слово. То, что оно обозначало он знал, но черт его знает, что оно могло значить в Эндейм и он хотел узнать это у его жителя, — но тот с ним этого желания не разделял. Это как созвучные слова в разных языках — на одном бабочка, а на следующем — дай Бог не название благоверной пилы серийного убийцы. Все, в прочем, как он и думал — прислужник ведьм. Последнюю фразу под вопросом он озвучивает в слух, оборачиваясь с интересом на Юнги, что доставал кружки и что-то делал, однако чужие плечи немного дрогнули, а на лице, даже если Чимин его и не видел, родилась неприязнь. — То есть теперь ты — мой ручкой кот? — с неким энтузиазмом произносит Чимин. За это время он успел понять, что если кот принимает тактику игнорирования — значит в чем-то Чимин прав, но признавать он этого не будет, ни под каким предлогом. Впервые данная практика произошла еще тогда, когда Чимин впервые попытался подкормить этого дворняжку. Вопрос «ты голодный?», растворился в воздухе, а кот неожиданно сделал вид, будто рядом кроме воздуха и шныряющих всюду воробьев никого нет. С временем, когда кот показал, что хоть и молчит, но вполне себе способен отвечать одним взглядом, эта тактика полного игнорирования начала немного бесить. На эту молчанку Чимин демонстративно фыркнул, прикрыв глаза и отвернувшись. Сам же сказал прогуглить, а теперь еще и грубит, хам лохматый. Пак супит нос, обижено думая о том, как расспросить обо всем Намджуна сам и потом подумает что делать с тем, что Юнги, как оказалось, теперь что-то в вроде его наперстника, хоть Чимин окончательно ничего так и не понял. Он, вроде как, не ведьма, чтобы иметь злобного кота-помощника, хотя ворона на плече Намджуна выглядела весьма убедительно. — Еще раз такую хуйню сморозишь — получишь по смазливой мордашке. В какой-то момент послышалась тишина и, не успел Чимин открыть глаза, как рядом послышался звон и фырк Юнги в аккомпанемент едкой фразе, а в нос ударил запах. Пак открыл глаза, хмуря брови, и увидел перед собой кружку чая, а напротив Юнги, что тоже задрал ногу на стул, и чистил мандаринку. Рядом с ним, на столе стояла кружка и около нее красивенько лежало еще три мандаринки, которые купила недавно мама, а есть их никто не ел. Хорошо, одна польза от Юнги все же вырисовалась — он смог подъесть мандарины до того, как мама бы расстроилась, что их никто не ест. — Что это? — поинтересовался Чимин, заглядывая в кружку с ложечкой, на дне которой плавало пара заварок. — Чай с сахаром, — коротко отвечает кот, — Совру, если скажу, что не знаю, какой ты чай пьешь, но если не выпьешь сладкий чай, то можешь опять ебнуться в обморок, а мне оно не надо. Есть ты явно ниче не собираешься, а иметь в желудке за два дня только молоко из автомата и пачку лапши быстрого приготовления, упавшую в тебя больше суток назад — ну, это конечно сильно, в отличии от тебя. Чимин покривился сначала на чай, а потом на самого Юнги. Он никогда чай с сахаром не пил, более того, считал это извращенством. Он работал в чайной и знал достаточно о чае: как он раскрывается, что с каким чаем вкуснее кушать из сладостей, как заваривать разные его виды и прочую дребедень, чтобы сказать, что сахар — убийца. Самый извращенный маньяк, который убивает всяческий вкус чая, однако с Юнги он поспорить не мог. В желудке уже поселилась пропасть, которая то и дело начнет вести с ним диалог, поэтому он, преодолевая себя начинает отпивать почти приторный чай. А ведь без этого белого монстра он мог быть безумно вкусным! Чимин помнил, какой чай вчера вечером заваривала его мама — хороший чай с липой и мятой, а сахар превратил его в густую смесь коричневого цвета. Ужасно. Юнги напротив его потугов не замечал вовсе, отрыв взявшуюся из неоткуда какую-то книжонку и бегло шныряя глазами по страницам, то и дело закидывая в рот очередную дольку мандаринки. Чимин пристально прожигал его гладкий профиль, но кот внимания не обращал, поэтому, чтобы спасти себя от размышлений, Чимин решил просто раствориться в моменте. После сегодняшнего акта благородия с противным чаем, Юнги на секундочку даже казался не противным и милым, однако потом он открыл рот и весь этот светлый образ остался только напоминанием на его волосах, что сейчас красиво отражали от себя дневной рыжеватый свет и делали из него некий одуванчик. Лучше бы он так и продолжен игнорировать его и периодически мурчать на коленках, впиваясь когтями с бешенной силой при каждом движении затекших ног. Чимин выдыхает, понимая это, и прикрывает глаза, обнимая себя руками и смотря на духовку позади себя. На ней, у самой кройки плиты, на небольшой циферблате с таймером складывались угловатые электронные цифры: «16:22»… С того момента, как он проснулся прошло всего полтора с небольшим часа. Тяжелый вздох срывается вниз с губ, а телефон рядом загорается, едва вибрируя от пришедшего сообщения. Мама отписалась, что они приедут лишь к восьми-девяти — не раньше. Что ж… Вечер будет тяжелым *** Вокруг селится тишина, растворяясь в темноте. Ни звука, ни шороха, от чего скрипучий поворот ключа в замочной скважине кажется грохотом грома. Шаги, немного шаркающие отцовские и совершенно мягкие, принадлежащие матери, едва цокающие каблуком на ее выходных туфлях. Они разбиваются о тишину те ми же искрами, что ссыпятся от огнива и потухают на земле рядом, смешиваясь с тихими словами и выражениями. Все это разбивается и становится эхом. — Темно дома, — проговаривает голос отца, когда в коридоре зажигается свет, — у Чим-Чима сегодня смена? На секунду виснет тишина, прерываемая лишь копошением и то спустя секунды так же умолкает. — Нет, — уверенно отвечает уже женский голос. Женщина что-то ищет в сумке, выуживая оттуда мелкие вещи, а за ними телефон. Сообщение простое, односложное, но почему-то сейчас волнительно: «Постарайтесь сегодня пораньше. Я хотел кое-что обсудить». Неужто ль что-то могло случиться? — Минни! — выкрикивает она, надеясь услышать ответ, но ничего так и не доносится эхом в ответ. — Чиминни! И снова тишина. Шаг становится тревожным, немного неровным, когда мама откидывает свою куртку в руки мужа, прося ее повесить, а сама торопливо идет к лестнице на второй этаж прямо по коридору, однако останавливается. Затормозить выходит немного неуклюже, но она все же резко стопорит, на пороге кухни, видя силуэт, что подсвечивается небольшой огранкой от зеленых цифр на духовке и слабым светом с окна, где в пяти метрах от дома был фонарь. Фигура Чимина принимала непринужденный вид. Он даже не смотрел в сторону потревожащих его одиночество, устремляя взгляд в поверхность стола, отражающего от себя весь свет, а руки ходили совсем медленно по чему-то, что лежало на его коленях. — Чимин? — голос матери дрогнул, когда она произнесла имя сына, — почему ты сидишь в темноте? Она несмело начала на ощупь искать выключатель и вскоре в кухне лениво включился свет наращивая свою яркость постепенно. Чимин даже не дрогнул — продолжал сидеть за столом и поглаживать кота, что раскидал по нему все свои лапы. Лишь линия его губ сузилась, показывая напряжение появившимися ямочками на почти впалых щеках. Мама оглядела его, вздрагивая, когда супруг положил свою руку на ее плечо. — Чимин? — переспрашивает еще раз мать, однако Чимин выдыхает немного устало и вдумчиво: — Вы немного задержались, — ведет он, покачивая головой. На часах за его спиной было «21:46», и по одному виду подростка можно было сказать, что эта задержка в час на нем сильно сказалась. — Надо поговорить. Родители переглянулись меж собой, но Чимин тут же вытянул руку, кладя ее на неприметный конверт, откатывая его по столу на встречу к родителям. В голове было слишком много мыслей, которые копились за часы тишины. За это время даже Юнги проявил какую-то сомнительную снисходительность, залезая на чужие колени и тепло грея околевшие от нервов руки. Шорох листа расходится глухо, однако тяжелый выдох матери разносится, словно гром. Чимин этого не ожидал, даже если сотню раз обдумывал все фразы Намджуна, от чего удивленно перевел взгляд на родителей. Отец отвернулся, поправляя очки и прочищая горло, а вот на лице матери, кажется, будто карта складывалась. Глаза ее были широко открыты, рот она прикрывала небольшой ладошкой, скрывая линию пухлых губ. Пак изогнул бровь. Тревога нарастала с каждой секундой, а слова, что слетели с губ матери стали будто конечной станцией этого пути. — Это все же произошло?.. — прошептала она и Чимин в еще больше поражении выпучил глаза. — А оно могло произойти? — как-то неестественно для себя грубо и шокировано вспылил Чимин. — Нет, подожди, не так. Почему я не знаю, что это могло произойти? Отец за спиной матери вновь прохрипел, проронив что-то в роде: «я пока пойду, пожалуй…», оставляя Чимина наедине с матерью. Женщина оглянулась ему в след и аккуратно начала идти на встречу Чимина, садясь на стул напротив, где еще часов пять назад сидел Юнги и ел мандаринки с чаем, а сейчас она тянулась за конвертом. Было видно, что пергамент в ее руках дрожал, а глаза бегали по рукописным буквам. — Ты не вскрывал его? — почти шепотом спросила она и Чимин понял, что его игнорируют. — Мне его вручили лично. — Наотмашь говорит младший, следя за тем, как медленно она поднимает на него удивленный и даже в какой-то миг напуганный взгляд. И примечательным было то, что помимо этого фантома призрака внутри карих омутов гуляло перекати-полем еще и волнение, какое-то паническое, будто о воспоминании забытого газа, что так и продолжал быть включенным на кухне, когда ты уже сидишь на работе. — Здесь был кто-то из Эндейм?! — ужасается она, смотря на ребенка, но внутри того что-то разгорается: все то же непонимание, шок, страх и агония растерянности. — Чудесно, — как-то нервно отвечает Чимин. За это время он себе столько понапридумывать успел, что уже час назад был на грани того, чтобы требовать с Юнги открыть портал в Эндейм, чтобы самолично докапаться до Намджуна еще раз и вытрясти из него все подробности выкинутых им фраз. Голова бурлила, что казалось внутри нее за место мозга уже давно был котел со смолой, где варили грешников и те истошно кричали, раздаваясь невыносимым звоном в голове, что смешивался с миролюбивым урчанием спящего на коленях Юнги. — Ты еще и про Эндейм знаешь… — хмыкает он, протирая руками лицо, — тогда почему я узнаю об этом от какого-то левого Ким Намджуна и кота? Женщина переводит взгляд на колени сына, где на нее поглядывает кот. Имя… Чужое имя бьет по ушам и заставляет внутри все содрогнуться. Как же давно она его не слышала, и вот снова оно, словно гром, все такое же гордое и звучное, но, как показала жизнь, несущее на своих руках только изменения, и здесь не угадаешь — будут они хорошими или же оборвут все, что строилось годы. Она нервно выдохнула, смотря в глаза сына, но тот был непреклонен. Внутри будто бес поселился. — Если ты знала, что это могло произойти, то почему я узнаю это черт знает от кого? — спрашивает Чимин, успокоившись насколько это только было возможно и, смотря в глаза матери так, слово та предала его. — Мам? Она тяжело выдохнула, откладывая конвертик и уводя взгляд. Смотреть на ребенка сил не было никаких, в душе творился кавардак, а мысли рассыпались, будто жемчуг с шелковой лески порванного колье. Женщина скрестила резко похолодевшие руки в замок, а потом встала. — Прости, — почти прошептала она, а Чимин пораженно повел взгляд. — Подожди секунду, и я все… все расскажу… Чимин тяжело взял воздух грудью, смотря, как мать встает и покидает кухню, а сразу после переводит взгляд на Юнги. Тот смотрит на него спокойно, будто одним своим взглядом просит выровнять и его беспорядочное дыхание, вместе с которым шалит и сердце, но это выходит сложнее. Секунды отзываются в голове все теми же криками толи выдуманных Чимином грешников, толи смерти его последних клеток мозга. Однако надолго эта агония не затягивается, потому что в пороге неспеша появляется его мама, держа в руках свой личный фотоальбом, который Чимин ни раз держал в руках и видел все фото внутри. — Я… наверное, должна была показать тебе это фото раньше и рассказать о нем тоже раньше, но… — выдыхает она тяжело и создавалось впечатление, будто она сейчас заплачет, — я не могла собраться с духом и грела надежды, что этого не произойдет. Чимин молчал, смотря на то, как она открывает давно знакомые ему страницы, а потом распечатывает одну, аккуратно доставая из прозрачной страницы картонку, на которой были ровненько приклеены фото. Парень внимательно наблюдал за движением ее рук, и неожиданно за себя понял, что все это время эта картонка отличалась от прочих — она была такой же по толщине и цвету, но, если к ней приглядеться, то по ее корешку была линия. Собственно эту линию мисс Пак аккуратно нашла пальчиком, протискивая ноготь и проводя им вдоль, пока картон не поддался, очевидно расклеивая старый слой клея. Меж листов более тонкого картона выпала одна единственная фотография, прокатываясь по столу и оставаясь на его стеклянной поверхности задником, на котором незнакомым подчерком был поставлен год и небольшая подпись:

«Джихен и Ерым. Лучшие годы — годы подаренные тобой и для тебя»

«Джихен и Ерым…» — Чимин никогда не видел этих имен в семейных дневниках, что вела его бабушка, и никогда не видел фото с подобной подписью, от чего интерес даже не секунду разыгрался внутри него. — Что это? — сипло переспросил он, пока мама аккуратно взяла фото и, не заглядывая на лицевую часть, протянула ее Чимину. На ней было двое. Парень и девушка с явной разницей в возрасте. Они весело играли в поле — девушка, красивая, с глазами щелочками и овалом красивых изогнутых губ, с длинными курчавыми волосами, точно рыжими, стекающими с ее плеч волнистым шелковым полотном, в красивом платьишке, чей цвет было сложно разгадать от того, что фото было почти желтым, а рядом с ней, вдогонку бежал юноша. Он выглядел на порядок старше той, что бежала перед ним в поле ржи, — высокий, широковплечий, с округлыми глазами и тонкой линией губ, но без них поразительно похожий на него самого, Чимина. На секунду ему даже показалось, что приложи сейчас рядом с этим снимком чиминово фото и отличить будет значительно сложнее, ведь эмоции играли одним инструментом чувственности. — Это Джихен и Ерым-а, — произнесла мама, и когда Чимин поднял глаза, то увидел грустную, раздирающую все внутри улыбку и наполненные болью глазами. — И он мой старший брат, а рядом с ним его любовь. Чимин пораженно отшатнулся. Он никогда не слышал о том, чтобы у мамы был старший брат! И причем тут «Вило де Баш»? Неужели он был первым магом в семье и именно из-за этого сейчас Чимина тоже кинула на этот произвол? Черт, столько мыслей скопилось в голове в эту самую секунду, что было больно думать дальше. Он почувствовал, как неровно бьется его сердце, и как тяжело он только что глотнул воздуха, однако продолжал шокировано смотреть на мать. — У тебя есть старший брат? — удивленно просипел он, не скрывая шока и дрожи в руках. — Был… — поправляет она его, — Он у меня был. — Она выдыхает грустно, почти разбито, но несмотря на это выдыхает, и тут же проговаривает ровно, — прошу, послушать меня сейчас, и я все тебе расскажу, только послушай и прими это, как есть. Чимин кивнул, вот только Юнги, от чего-то на его руках завошкался и слез, с фырком уходя в залу. От того, что кот покинул его, на душе стало еще паршивее, но Чимин перевел все свое внимание на маму, что не смотрела на него, но взгляд чувствовала. — Мы никогда не говорили о Джихене, — проговаривает она, как только слышит кромешную тишину, — в основном родственники не упоминают о нем, потому что для них Джи просто исчез, стал «предателем» и сейчас «шатается» черт знает где, но на самом деле это не так. Дома же мы не упоминаем его по немного другой причине… — она выдохнула, — Джи-оппа давно погиб, но могила его не здесь, именно поэтому у семьи и сложилось мнение, что он куда-то исчез. Джихен был совершенно обычным. Учился на медика и все было прекрасно, пока однажды не признался нам — мне и маме — твоей бабули, что повелся с ведьмой, — Чимин на это вздрогнул, слыша впервые эту историю и явно бы ей не поверил, не провернись калейдоскопом в его жизни последние пару дней, — Мы не поверили, посмеялись, но в свои двадцать четыре он привел домой девчонку. Совсем девчонку! Ей было тогда всего шестнадцать лет на тот момент, но когда мы взглянули на нее мы все понимали, что слова Джихена бредом не были. У нее были родные рыжие волосы. Такого мы никогда не видели, но она была той еще красавицей, и они любили друг друга. Безумно и особо нежно. — Она кивает, вспоминая, и на секунды притихает, будто вспоминая старые воспоминания, — Она вечно рассказывала про родной мир, Эндейм, восхищалась, словно ребенок Нейтрим, и Джихен поддерживал ее восхищение. Он стал реже появляться ни то, чтобы дома, в целом на этой стороне мира, проводя с ней дни, месяцы. Она рассказывает это на одном дыхании, смакуя то, что не вспоминала давно, но потом останавливает себя, чтобы сморгнуть слезы. Чимин в эту же секунду подрывается, приносит ей воду и бумажное полотенце, однако она посмеивается с него и продолжает. — Я видела ее еще пару раз, — больше нам было свидеться с ней было, к сожалению, не дано… — она вздыхает, — Я помню тот день, когда увидела оппу в последний раз. — Проговаривает она, — он пришел обеспокоенный и весь на нервах, говоря, что в Эндейм не все в порядке и он хочет помочь, чтобы спасти мир, в котором была рождена его любовь. Мама плакала тогда, уговаривала его, но Джи ни в какую не согласился и ушел. Чимин сглатывает, чувствуя, как давит на него эта история и заствляя слезы катиться неконтролируемо с глаз, которые он поспешно смахивает и не может понять, почему они кристаллами ссыпятся с глаз ниц. Может это все стресс, а может сама история зацепила его, хоть и ничего, что рассказал мама не было глубоким, а каким-то спешным и скомканным. — А что случилось потом? — А потом… Спустя полтора года на пороге нашего дома появился Намджун, — кивает она и Чимин вздрагивает, — вокруг него было еще много людей, но их я не знала. Намджун был другом Ерым. Немного младше нее, толи на пару лет, толи на четыре года, не помню точно. В его руках был сверток, а в глазах скорбь. Она замялась, боясь, что Чимин спросит то, что так не хочется слышать ее ушам. — Намджун рассказал нам, что произошло с Джихеном и его милой Ерым. — Со скрипом на душе произнесла она. — Он сказал, что они погибли, но остались героями для родного мира и отдал мне в руки сверток. — Последние слова даются сложно, однако женщина собирает все свои силы, чтобы сказать это, — в нем было последнее и единственное, что осталось от Ерым и Джихена… Это был ты, Чиминни… В секунду, кажется, даже воздух стал тяжелее. Голову будто накрыло недостатком кислорода, а давило так, словно с каждой секундой он все сильнее погружался на дно. Не важно, насколько глубокое, но вода сдавливала его в тиски, грозись расплющить все внутренности и кости, оставляя лишь кровавое месиво. В ушах опять звенело. «Спроси это у тех, кого ты называешь родителями».

«Какой же ты бойкий… Это явно у вас семейное».

«Я знал твою семью».

В одном ее рассказе Чимин нашел ответы на все самые страшные вопросы, что плавали в его голове. Они дали ответ на все абсолютно. Дышать стало тяжелее. — Ты разочарован, что все так? — голос матери раздался неожиданностью, заставляя резко подняться со дна и вдохнуть воздух громко и истерично, что перед глазами плывет. Оказывается, все не так, преподнес мозг, потому что пелена с глаз падает очередными слезами и все лицо оказывается залитым. А ведь он даже не заметил… С каждой минутой его жизни она меняется до неузнаваемости. Еще немного и он узнает, что все это время был в коме и вот-вот очнется, но боль, что физическая, что моральная, не позволяет уповать на это и приказывает поздороваться с суровой реальностью. — Нет… — силы на ответ находятся еле как, но Чимин тут же стирает слезы, смотря на мать, — Я не разочарован! — честно отвечает он, — вы с папой все еще мои родители, а Енхи — родной старший брат. Вы вырастили меня, как я могу перестать считать вас родителями только от того, что узнал это? — спрашивает он, однако голос дрогает и из него вырывается всхлип. — Я… просто не понимаю, почему я не знал этого раньше. Женщина напротив него потупила взгляд, тяжело вздыхая. — Намджун убеждал, что на тебя было наложено какое-то заклятье, которое обезопасит тебя от пробуждения волшебства внутри тебя, — проговаривает она, — но, видимо, огненная кровь твоей матери дала о себе знать… и магия пробилась даже сквозь заклятье. — женщина потупила взгляд в стол, на котором все так же лежало письмо, а потом вернула внимание сыну. — О чем вы говорили с Намджуном? Чимин поднял на нее взгляд, обдуманно закусывая губу и повел плечами. — Он приводил меня в Эндейм дважды, — говорит он, видя удивление матери, — первый раз говорить не вышло, а вот в последний — он рассказал мне все, что… должен был? Рассказал о том, что я зачислен в академию, что во мне течет ведменская кровь и что магия все равно бы настигла меня, — слова даются не самым простым способом, однако он выдыхает и продолжает. — Он ничего не рассказал тебе о семье? — спросила удивленно мама, грея внутри уверенность, что такой прямолинейный человек, каким она запомнила Кима, точно бы все рассказал. — Нет, — он отвечает не задумываясь, — лишь попросил узнать это у вас и принять решение. — Какое решение? Чимин притих, переваривая осмысленное. Тяжело это признавать самому себе, но Юнги ушел очень не вовремя и его не хватало. Толи этот пушистый ком накладывал какое-то заклятье, толи просто то, что он позволял сквозь шипение и недовольные визги теребить себя за уши успокаивало, но факт оставался фактом, это уже что-то на нервном. Выровнять дыхание становится сложным, однако он собирает всего себя в то, чтобы сказать действительно обдуманную вещь, которая только что подкрепилась знаниями прошлого. — Я хочу поступить в «Вилон де Баш», — уверенно трактует он, протягивая руку к письму и вновь протягивая его матери, — теперь я действительно должен стать его учеником. — Ты уверен? — встревоженно и напугано спросила мать, однако Чимин кивнул. Он кивнул… Хотя на самом деле выбора у него с самого начала особо-то и не было. ***