Лучший друг человека.

«Это твой шанс. Ты наша последняя надежда». Воспоминание, от которого Кейя содрогается и отмахивается, как от назойливой мухи. А затем вздрагивает, как от грома. Отнять чужую жизнь — это... больно на самом то деле. Бремя времени, украденного у другого, от которого болят плечи, искривляет позвоночник и сильно сдавливает грудь. В Каэнри’ах, в землях, где нет богов, когда умирает ребенок, дух не задерживается. Кейя вертит лезвие в руках. Этот мальчик, спящий под мягкими шелковыми простынями, так наслаждается своим комфортом, что все еще дремлет, и не замечает, как грешник и незваный гость рассматривает оружие. Над ним. Этот мальчик, заслуживший любовь своего Архонта всего несколько недель назад, в нежном десятилетнем возрасте. В Монде, если этот мальчик умрет, Барбатос унесет дух в безопасное место в Селестии. Такие ходят истории. Кейя проводит большим пальцем по поверхности лезвия. Что-то прижимает его тело к постели, где тщательно распределенное давление его неуклюжих конечностей на матрас смещается вперед, так что он наклоняется над мальчиком, разрезая бледную полосу лунного света, укрывающую его цель. Он почти чувствует тепло, просачивающееся сквозь одеяло. Каждый тихий вздох отдается эхом в тишине. Он лениво задается вопросом, будет ли дух, задержавшийся в Селестии, весить больше или меньше, чем запыленные голоса Канри’ах. Отнять чужую жизнь — это... больно на самом то деле. Сегодня это не будет ни милостью, ни необходимостью. Какой бы разрушительной ни была правда об этом мальчике для Тейвата, как бы сильно она ни вгрызалась в глотки взрослых мужчин, не оставляя после себя ничего, кроме костлявых синих трупов и обожженных веревок, истинной милостью было бы просто даровать ему невежество. И в этой семье, несмотря на поучения, несмотря на брань и периодические побои (которые, кстати, всегда были за дело) Кейя в безопасности, и ему не нужно убивать. Никого. Это не звучит даже отдаленно рационально. Он — парень из Каэнри’ах, бросившей его страны, теперь в чужом доме. А перерезать горло этому мальчику так же хорошо, как перерезать его собственное. Что же выбрать? Лезвие блестит. Металл отражает свет полной луны, отрывая его внимание от стали и кожи. Луна. Монд. Этот мальчик. Каэнри’ах запечатлела десятилетие на теле Кейи. Его сердце, его глаза, его кожа, сама его кровь: дань долгу, он в долгу перед своим домом и всем Тейватом, какими бы невольными ни были его обитатели. Перед лицом непостижимой судьбы, перед лицом столь малого промежутка между его шеей и цепями кровавого долга его верности страдающей родине, отец и брат изо всех сил пытаются пролезть... Такие простые привязанности приторно касаются яремной вены. Такая теплота отвлекает от добра, которое он должен заплатить не только этому мальчику, но и каждому, каждому жителю этой земли... Что-то мочит его руку. Но Кейя не обращает на это никакого внимания. Лишить этого мальчика жизни означало бы одновременно разорвать оковы его праведного долга и возникшие узы этой новой, мягкой, совершенно чуждой ему верности одним быстрым ударом стали в плоть. Лишить жизни этого мальчика все равно что перерезать горло себе. А разрубить дух — значит необратимо лишить его способности чувствовать боль. Луна снова блестит в металле, намекая. Еще капля чего-то влажного, на этот раз на плоскость лезвия, и Кейя подносит руку к лицу, чтобы увидеть леденящий душу след на собственной коже. Его пальцы вздрагивают. Как и он сам. Должно быть, от холода. Он опускает лезвие, выглядывает в окно. Его взгляд прыгает в поисках Каэнри’ах, но мягкий свет полной луны кажется отличным утешением, когда ему не удается найти то, чего попросту нет. Он вкладывает свой клинок обратно, в ножны. Он бросает его на пол. Он пинает его под кровать. Сильно дрожа, он изо всех сил старается передать голос испуганного ребенка, берет брата за плечо и толкает его, чтобы разбудить. «Дилюк! Дилюк!» «Мннпх… Хннн? Кейя?..» «Дилюк…!» «Что… что ты делаешь…? Ты плачешь?» Маленькое рыдание сотрясает его тело. Жар в его глазах неукротимый. Голос Кейи срывается, когда он сжимает руки брата и беспомощно произносит: «Кошмар». Лучшая ложь — это часть правды. Это лучшее, что может сделать Кейя в данной ситуации. Как иначе описать путы ответственности и зарождающихся семейных привязанностей, которые борются друг с другом, и стягивают его итак натертое горло? Он ловит взгляд обеспокоенных глаз младшего брата. Его долг не подлежит обсуждению. Этот долг перед Каэнри’ах. Но долг перед этим мальчиком, сейчас так обеспокоенно смотрящего на него, в данный момент важнее. Тейват в целом запечатлен в его личности, неотделимый, как его собственная кожа и кровь, и он принимает его с изяществом и грацией кошки. Но это ... другое? Воздушный, бледный, нежный, как свет полной луны, проникающей в окно, когда Дилюк откидывает простыни, приглашая? Это его выбор. Не его отца, брата или Каэнри’ах. И Кейя тает в тёплых объятиях. И нет больше никах цепей, натирающих его измученное горло. (Никто из них не слышит ни щелчка закрывающейся в ночи двери, ни шлепанья ботинок Мастера по коридору.)