убегая прочь, разжигай огонь.

///

возвращаться домой не хочется. ходить по темным дворам в окружении наркоманов и пьяниц — тоже. билл пинает камни под ногами, направляясь в темный подъезд, где в квартире на первом этаже уже неделю не запирается дверь, а из глубины доносятся только тихие шумы телевизора и звон бутылок. район — отвратительный. никаких вам тихих соседей, уютных квартир и школы рядом. только вечно синие алкоголики, бездомные у мусорок и громкие крики в пять утра, когда кто-нибудь дерется. билл открывает подъездную дверь и заходит внутрь. лифт снова не работает, подниматься на четвертый этаж очень лень. обоссаные и воняющие этажи меняются один за другим. собственная квартира не заперта. внутри пьяные голоса спорят о политике, пока биллзо скидывает обувь, куртку и пытается незаметно проскользнуть в свою комнату. незаметно не получается. пьяная мать зовет подойти к ней, силой садится рядом и начинается: — только посмотрите, мальчик-то хорошенький, даже почти умненький, — не произнося половину букв, говорит она. — только педик он, проститутка, — на ее слова кивают, рассматривают парня с интересом и отвращением. мерзко. — а в церковь ходили? — спрашивает незнакомая женщина с огромными накуренными глазами. — и в церковь, и к бабке, и шнуром била — все бестолку! — мать замахивается и бьет сына по сгорбленной спине. рука тяжелая, кожа нежная, синяк останется. — может его по кругу… того, — предлагает мужик, не способный даже глаза полностью открыть. билл фыркает, за что получает еще раз. но не останавливается. — может, это у вас проблемы, раз вы несовершеннолетнего хотите выебать? еще и парня, — мать резко встает, мужик открывает и закрывает рот, не в силах ничего сказать. и откуда у пьянчуги столько силы и резвости, что билл не замечает, как на него замахиваются шнуром от утюга. только чувствует. один удар, второй, рукой пару раз по лицу прилетело, но это уже не важно. она кричит что-то неразборчиво, визгливо, противно. запах спирта въедается в кожу, нос щиплет от пропахшей квартиры. уйти, уйти, уйти пока жив. его тащат за предплечье в комнату, бьют еще сильнее, кричат. а в криках этих билл тонет, захлебывается, погружается с головой. — не понимаю, чем я заслужила такого ребенка как ты! шлюха, продолжаешь трахаться с мужиками, а о матери ты подумал? как мне в глаза людям смотреть? все вокруг знают о том, что наша семья с одной огромной проблемой. ты вечно все портишь, из-за тебя отец твой поганый ушел! все из-за тебя пошло под откос, лучше бы я тебя никогда не рожала! — гневный монолог сопровождается ударами, куда попадет. только прошедшие синяки завтра появятся вновь. хочется бросить все, послать ее к черту и просто уйти. а в чем проблема? — лучше бы ты никогда не была моей матерью, тварь, — шепчет он и понимает, что она не слышит. билл толкает ее, несильно, но слабые ноги и алкоголь в крови подводят, от чего женщина падает и начинает орать еще сильнее. билл в спешке собирает рюкзак с тем, что может понадобиться: пара тетрадок, ручка, зарядка, деньги и, конечно же, сигареты. хлопает дверью, уходит и надеется, что больше никогда сюда не вернется. он бежит по лестнице, пишет короткую смску ранбу о том, что у него все хорошо и предлагает встретиться. хорошей ли это было идеей? возможно, нет. поэтому, сидя на поваленом дереве, он чудом находит в кармане рюкзака тоналку и старается скорее замазать все расцветающие пятна на лице. получается плохо из-за накатывающихся слез. они размазывают итак плохо наносящийся в темноте тональный крем. слышит шаги, оборачивается. прячет в карман тоналку и натягивает улыбку. ранбу подходит тихо, но удивительная тишина рушится. парню понадобилось от силы минут пять, чтобы понять, что с биллом что-то не так. глаза его снова наполняются слезами, но сразу же впитываются в куртку ранбу. это не истерика, немой ужас, непринятие и страх будущего. биллу некуда идти, у него нет денег, нет жилья, а возвращаться в ту квартиру, где живет его так называемая мать смысла нет никакого. снова вернуться с издевательствам, избиениям, ненависти и тяжелому воздуху, в котором задыхаешься тоже смысла нет. что делать? — пойдем, — шепчет ранбу через пару минут поглаживаний по голове, когда билл уже не трясся, как осиновый лист. его берут за руку, нежно поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. ведут в неизвестном направлении, а сил задать логичный вопрос нет никаких. они идут недолго, медленно, все еще держась за руки. билл чувствует мокрые щеки, которые мерзнут из-за отрицательной температуры. которые даже вытереть не хочется — тело резко стало тяжелым. они поднимаются на второй этаж, заходят в тихую, темную квартирку, где по полу гуляет сквозняк. ранбу помогает раздеться: садит на пуфик парня и развязывает ботинки. билл смотрит на это безучастным взглядом, но протягивает руку к волосам сидящего на полу ранбу и гладит. тот улыбается, кидает взгляд на гостя и ставит ботинки в полку. поднимает биллзо и притягивает к себе, расцеловывает чужие щеки, проводит по лицу нежно, гладит плечи и ведет на кухню. ставит чайник, поглядывает на билла обеспокоенно, но ни слова не произносит. они пьют чай в тишине. слышно только редкое шмыганье носом. ранбу не торопит. ранбу понимает, что билл сам расскажет, когда захочет. он не знает, чем ему помочь, мать не будет в восторге от еще одного сожителя, хоть и почти не появляется дома. он все равно оставит билла здесь, хотя бы на сегодняшнюю ночь, но что будет дальше? — я шлюха, — резко начинает билл. ранбу непонимающе смотрит на парня, но не перебивает. — мать так называет, да и сам я понимаю, — ему тяжело это говорить, видно по его глазам и напряженному телу. — я со столькими перетрахался и пересосался, ты не представляешь. иногда за деньги, но чаще всего просто так. мне нравилось, очень. я не прошу, чтобы ты оставался со мной после всех моих слов, но я умоляю, выслушай. ранбу кивает. не то, чтобы его это совсем не задело. кольнуло немного, но они взрослые люди, встречаются от силы неделю, что он может сказать? — у моей семьи нет денег, у меня нет отца. есть только пьющая женщина, которую я называл матерью, синяки на теле и возможность трахаться за деньги, потому что иначе я бы умер либо от голода, либо от обморожения, — он останавливается на пару секунд, кружку в руках вертит и продолжает. — мне не стыдно за это, я люблю заниматься сексом, но тот факт, что я делал это даже после того, как понял, что у меня есть к тебе чувства… мне мерзко. ты можешь выгнать меня после этого разговора, я все понимаю. у меня не было выхода. никаких денег мне не давала мать, даже тот ебучий чапман я купил на деньги, которые мне дал один из обеспеченных партнеров. мне не стыдно, я испытываю только отвращение к себе. и я пойму, если и ты тоже. ранбу молчит. не знает, какие слова подобрать в этой ситуации. — сегодня мать особенно напилась. наорала, назвала шлюхой, избила и выгнала. мне больше некуда идти. я не знаю, что делать. он снова плачет. слезы снова текут по щекам. ранбу встает, отодвигает чашку и обнимает билла. не ожидавший этого, он начинает рыдать еще сильнее. это похоже на истерику маленького ребенка. он попал в тупик, не знает, как дальше жить. утыкается в живот все еще своему парню и сжимает на спине кофту. выплакивает все, что накопилось внутри. они справятся. билл справится. ранбу поможет. обязательно.