Пятно на манжете

Элайджа не такой, как его братья с сестрой. Конечно, нет. Элайджа носит дорогую одежду, он всегда в подобающем виде, он дает – и всегда выполняет – свои обещания, не нарушает свое слово, Элайджа не убивает забавы ради. Элайджа – определение сдержанности. Благородный брат, доблестный паладин. Хороший человек. Элайджа всегда поступает по чести. Всегда поступает правильно. Элайджа выдирает сердца из груди, с хрустом ломает хребты, вырывает глотки с застрявшими в них предсмертными криками. Элайджа с ног до головы в крови, но в этом нет ничего особенного. Ничего страшного. Отмоется. Женщина молит, просит, выпрашивает свою жизнь, всхлипывает, ссылается на оставленных дома детей, плачет-плачет-плачет… Элайджа глух к мольбам. Он не слышит ее, даже не видит. Его глазами видит Он, Он управляет его руками, когда Элайджа сдавливает их на тонкой шейке. Монстр из-за Красной двери слышит лишь одно – безумный бег крови по жилам. Такой желанной и опьяняющей крови, в которой вечно отказывает себе Элайджа. Барабанная дробь последних – самых отчаянных – ударов сердца стучит в висках, и его сердце вторит сердцу жертвы, подхватывая ритм. Ее сердце останавливается, чтобы его продолжило свой ход. Элайджа помнит кровь и помнит мертвецов. Элайджа помнит горы трупов, пожираемых пламенем. Помнит свои рубашки, пропитавшиеся кровью, багряные следы его обуви на полу. Он помнит последние удары сердца угасающей в его руках Татьи, клеймом отпечатавшиеся в темном уголке сознания, звук, что вечно разносится эхом за порогом Красной двери. Элайджа срывает пиджак с плеч, рвет на себе окрашенную красным рубашку – капли крови на свежем снеге – и слышит звяканье пуговиц о паркет. Чуть позже одежда полетит в огонь, с глаз долой, из сердца вон. Элайджа стоит под душем, как в трансе, стирает алые разводы с кожи – вены пылают под ней от недавно выпитой крови. Хочется омыть ладони в кипятке, содрать с себя кожу вместе с этим вечером. Элайджа наблюдает, как порозовевшая вода уходит прочь, стекает в водосток, уносит с собой воспоминания. До следующего раза. Он уже почти забывает восхитительный вкус крови своей первой любви, головокружительный запах спелых яблок, исходящий от копны густых каштановых волос. Элайджа в гостиной, в его руках гримуар на древнем языке, который ведом немногим в эти дни. Но он, разумеется, является исключением. На нем надета дышащая чистотой и свежестью одежда без единой складочки, а комната, в которой он находится, шепчет об эстетизме и безупречном вкусе. Как и все в Элайдже, безукоризненном и высоконравственном. Единственном порядочном Первородном, оплоте совести и чести этой семьи. Элайджа подносит к губам фужер с – несомненно дорогим – вином и замирает. Пятнышко на манжете врезается в сознание, словно буром, не оставляя в мире ничего, кроме алого следа на накрахмаленном до оглушительной белизны рукаве. Элайджа всматривается, не отрываясь. Видит красную дверь в конце темного коридора, почти – почти – слышит девичий крик, отдающийся эхом тысяч разных голосов, чувствует запах, пропитавший дверь – железо крови и сладость алых яблок. Он хватается за ускользающую мысль, почти дотягивается, ухватывается за нее и старается-силится не отпускать ее, не смотря ни на что… – Ты идешь, Элайджа?– голос Ребекки заставляет вскинуть голову, отвернуться от запертой части памяти, отпустить краешек дверной ручки. Красная дверь уходит в дальний закоулок мозга. – Конечно,– улыбкой ответить на улыбку сестры и невольно проверить манжету. Она сверкает идеальным белым. Как и положено. Как всегда и было. Элайджа выходит из комнаты за Ребеккой. Он не помнит взгляд испуганной лани в обворожительных карих глазах, ужас, прописанный на прекрасном лице. И не вспомнит. По крайней мере, до очередного срыва.