Петля времени (Looped)

Тридцать пять

Глупо — хотеть ускользнуть с вечеринки в честь собственного дня рождения. Но Сакура никогда не любила вечеринки, а меньше всего — те, что отмечали очередную годовщину дня, когда она появилась на свет. Когда живёшь жизнью шиноби, каждый год — словно мерное металлическое клацание часовой стрелки.

Тик.

Сакура впервые заметила это в тринадцать. Её родители считали тринадцатый день рождения серьёзной датой. Быть может, потому что Сакура была их единственным ребёнком. Или потому что она теперь официально считалась подростком. Число тринадцать несло в себе обещание грядущих потрясений: страшных перепадов настроения и непостоянства. Но, вообще говоря, Сакура никогда не была спокойной и рассудительной. Даже в детстве.

Так.

Сакура запомнила неделю, предшествовавшую дню рождения, яснее и острее самого события. В том возрасте каждая ссора ощущалась ярко, как гибель мира, любая небрежность влекла за собой месть. Тогда Сакура отчего-то решила, что мама купила салфетки с рисунком цветущей вишни, чтобы оскорбить её. Они кричали друг на друга так яростно, что стены сотрясались, а её папа сидел рядом, неуклюже примостившись на стуле и не вмешиваясь. Сакура и по сей день — почти десяток лет спустя — помнила клокотавшую внутри ослепляющую ярость. Если бы Сакура знала, что миссия, на которую родители отправились следующим утром, окажется для них последней, она бы просто сказала «спасибо».

Тик.

Со временем становилось только хуже. Лица, когда-то улыбавшиеся ей, суровели, а потом замирали навсегда. Один за одним люди, которых любила Сакура, умирали. На мемориальном камне появлялись всё новые имена. Это был путь, который она выбрала сама, — путь шиноби. Сакуре вдруг стало душно: воздух словно бы сгустился, застревая в горле. Но никто ничего не заметил: все продолжали пить и смеяться. Некоторые с теплом рассказывали забавные истории о тех, кто их покинул. Когда знаешь столько мертвецов, призраков уже не изгнать, и не важно, какой повод собрал развесёлую компанию ещё живых. Сакура выскользнула через заднюю дверь, когда разливали новую порцию алкоголя. Многие гости уже были настолько пьяны, что и спроси — не вспомнят, что они тут отмечают. Она не ждала, что Какаши заглянет на вечеринку. Не потому что ему было всё равно. Нет, просто он тоже не любил толпы; возможно, даже сильнее её с тех пор, как занял пост хокаге. Быть может, именно поэтому Сакура улыбнулась, когда заметила Какаши, прячущегося в тёмной аллее с неизменной книгой в руке. Это — или маленькие бабочки, невесомой стайкой взметавшиеся в её животе всякий раз, как он произносил её имя. Сакуре хотелось покачать головой: в самом деле, она уже слишком взрослая для бабочек. — О. Сакура. Бабочки. Какаши улыбнулся. В уголках его глаз легли знакомые морщинки. — Привет, Какаши, — Сакура вздохнула с облегчением, когда дверь за её спиной закрылась, отрезая праздничный гул толпы. — Что ты здесь делаешь? — Гай пытался втянуть меня в соревнование по поеданию грибов. В последний раз, когда я видел его, официанты сваливали все грибы, какие у них нашлись, в центр стола. Сакура рассмеялась. Это объясняло, почему пьяный Гай уснул в куче шиитаке. Спрятав книгу в подсумок, Какаши сунул руки в карманы и поглядел на Сакуру, прислонившуюся к стене с ним рядом. — Ты должна быть там, со всеми. Двадцать один исполняется только раз в жизни. Сакура подняла взгляд к небу и с печалью заметила только две звёздочки. Вот такую цену Коноха платила за новомодное освещение. — Ты ведь знаешь, что я не люблю дни рождения. Какаши что-то хмыкнул, и они погрузились в молчание. Когда мысли Сакуры уже начали блуждать, перескакивая с предмета на предмет, он заговорил снова: — Ты помнишь, что я сказал тебе на твой тринадцатый день рождения? Её как будто окатили ледяной водой. Глаза Сакуры чуть расширились, и всё тело словно бы обратилось в камень. Никто и никогда не разговаривал с ней об этом дне. Именно тогда, в свой тринадцатый день рождения, она узнала, что её родителей больше нет. Сакура весь день проплакала в своей комнате, и только когда на Коноху опустилась ночь, к ней кто-то пришёл — Какаши. Она ясно помнила, как странно это было — обнаружить его, перелезающего через подоконник окна в гостиной. На тот момент Какаши был её сенсеем целый год, но лишь тогда он будто бы в первый раз посмотрел на неё и на самом деле увидел. — Ты сказал… Время бежит вперёд. Оно лечит то, что сломано. Какаши снова хмыкнул, соглашаясь. — Как считаешь, это правда? Сакура поглядела на него, но Какаши по-прежнему не сводил глаз с неба. — Сначала я так не думала. Трудно увидеть конец пути, когда стоишь только в самом начале. Но мне кажется, ты прав. Даже сейчас, спустя годы после окончания войны, мы всё ещё излечиваемся, а время неизменно бежит вперёд. Какаши улыбнулся, поймал её взгляд. В его глазах мерцало понимание. — Ты выросла в сильную, заботливую, прекрасную женщину, Сакура. Это большая удача для всех нас — что ты есть рядом с нами. К щекам Сакуры прилил жар. Благодаря современным уличным фонарям Какаши точно заметил её румянец. — Нельзя вот так запросто швыряться такими комплиментами, — пробормотала она, смутившись. — А разве я ими швыряюсь? — на лице Какаши снова появились улыбчивые морщинки. — Вот только, боюсь, я забыл твой подарок дома. Я завтра буду занят, но ты можешь зайти за ним сама. Ключ у тебя есть. Я оставлю подарок на столе. Сакура моргнула, удивлённая внезапной сменой темы. — О! Ничего страшного, я могу и подождать… — Мой подарок… очень деликатный, когда дело касается времени, — проговорил Какаши. Будь это кто-то другой, Сакура бы посчитала его тон подозрительным. — Увидимся, Сакура. Он сделал шаг прочь и снова остановился. — Пока я не забыл… — Какаши вдруг склонился к ней, и Сакура ощутила, как её окутывает аромат осеннего леса и мяты. Её щеки через маску коснулись губы. — С днём рождения. Какаши исчез в облаке дыма, а Сакура так и стояла, отчаянно краснея и не отнимая руки от места поцелуя. Бабочки превратились в стаю летучих мышей.

Так.