по разные стороны

      У Поттера в медицинской книжке должен быть прописан диагноз, обведённый жирным красным маркером. Его с какой-то патологической одержимостью тянуло исключительно к двум вещам, одна из которых была вечным, но ненавистным спутником, а вторая недостижимой блажью, находящейся слишком далеко от него.       Опасность и свобода.       В Пэнси Паркинсон эти две вещи забавным узором переплетаются по спирали ДНК. Толкаются по венам вместе с чистотой крови и аристократическими замашками, вынуждающими её каждый раз задирать идеально прямой нос к верху.       Гарри упорно стремился к свету, но темнота по пятам следовала за ним, и даже в бледной, почти прозрачной коже Паркинсон он видел это. Он видел то, что течёт у неё по артериям, делая из неё ту, кем она является. Пэнси была темнотой, вязкой и липнущей к рукам, она была самым дальним уголком его больного сознания.       И хотя бы на секунду позволить ей полностью захватить его рассудок — значит пульнуть Аваду в себя самого, мигом обесценив десятки смертей и жертв, что тянутся за ним без конца. Мысль о том, что Паркинсон могла бы стать частью его жизни, смешна и невероятна до абсурда, он бы с большей лёгкостью представил Малфоя, влюблённого в Гермиону, чем то, что в глазах Пэнси может мелькнуть по отношению к нему хоть что-то кроме раздражения и скрытого за тонной безразличия кривенького подобия благодарности за спасение жизни.       Поэтому он гонит её от себя, а она нападает, швыряя в спину вместе с издевающимся смехом что-то настолько жестокое, что даже Круцио Поттеру кажется ласковой щекоткой.       Паркинсон вяжет хуже неспелой хурмы, и слова у него мелким бисером сыплются на пол будучи так и не озвучены.       Пэнси вклинивается в его мысли, и ему кажется, что единственным рабочим выходом будет — стоя на коленях, умолять Гермиону стереть каждое воспоминание, затронутое ей. Казалось бы, их должно быть немного, пальцев одной руки хватит с головой, но Поттер был бы не Поттером, если бы не встрял по самое не хочу. Пэнси Паркинсон с первого курса маячит перед его глазами, и она никогда не была для него ещё одной макушкой в толпе зелёных галстуков.       Ему бы в пору влюбиться в Гермиону на радость всей магической Англии, зарываться руками в копну путанных волос и ловить отражение солнца в её кофейных глазах.       А не думать каждый вечер перед сном о невозможно бесячих руках Паркинсон. У неё бледные пальцы и чёрный лак на них, Гарри совсем не хочет думать о том, что делают её руки в слизеринской гостиной. Но думает и ненавидит себя за то, что ловит каждый слух о ней, а те как будто специально витают в воздухе, словно только того и ждут, чтобы быть как можно более грязными, лживыми и непременно им услышанными. Он не верит, но злится.       Ему бы так по-детски прятаться по старым кабинетам вместе с Джинни и её личными хохочущими демонами за спиной. Плавиться под взглядом васильковых глаз, ловить любой украденный у неё стон и целовать каждый миллиметр бледной кожи, усыпанной веснушками.       А не гадать, почему Пэнси не меняется. Ей вроде плевать на всё, что происходит в стенах Хогвартса, и это единственная константа в его жизни. Ей плевать, как много осуждающих взглядом сверлят ей спину, как много дерьма льётся на неё за закрытыми дверьми факультетских спален. Даже после войны, после долгих судов и его праведных речей с трибуны защиты. Всё так же. И громкий смех, и напряженный Малфой за её спиной, готовый сорваться с цепи лишь за одно слишком громко сказанное слово в адрес его друзей, и пачка магловских сигарет в её кармане, и идеально прямые волосы, в которых с каждом шагом ясно сквозит свобода. Всё так же.       Единственное, что изменилось в Пэнси Паркинсон, — это взгляд. Он заметил не сразу, но в действительности война никого не щадит, войне плевать, на какой ты стороне, и лишь единицы умеют скрывать в себе её беспощадные шрамы. Едва ли кто-то мог заметить то, как вместо надменности теперь в глазах мелькают нотки животного страха.       У Поттера шрамы по всему телу, а у Пэнси — под кожей. Там, где не видно никому кроме того, кто слишком тщательно изучал Паркинсон на протяжении семи лет. Для невооружённого безразличного глаза Паркинсон — трусливая стерва, упорно изображающая, что у неё на предплечье нет потускневшей метки Пожирателя Смерти.       Люди упрямо делают вид, что война — страшный сон. Что смерти — лишь чьи-то больные фантазии. Но Гарри знает, что у каждого из выживших теперь ночные кошмары и крики тех, кто отдал свои жизни ради мира. И поэтому ему так отчётливо видны трясущиеся пальцы Пэнси, заправляющей за ухо шёлковые пряди волос.       Ему бы искать ответы на свои вопросы в долгих разговорах с Полумной, улыбаться её причудливым серьгам и видеть в серых глазах освежающий дождь после пасмурного дня.       А не приходить на Астрономическую башню по четвергам, точно зная, что Пэнси всегда отправляет письма в одно и то же время. Он почти зависим от этих коротких и сухих разговоров с ней, когда они сталкиваются там. Ему решительно некому больше писать, но он тащит свою задницу на самый верх и глупо лыбится, когда она кидает на него быстрый взгляд и цокает языком.       Ему бы хоть что-то правильное в свою жизнь.       Ему бы чистую и светлую любовь, а не фанатичное желание зажать Паркинсон в пустом коридоре и отыграться на ней лишь за цвет глаз.       Её глаза — дивный сад, где черти играют на свирелях и манят в глубь. Её глаза — Авада, летящая прямо на него. И, пожалуй, Паркинсон не облажается. Сможет убить Поттера, в отличие от Волан-де-Морта. Потому что в её силах прожечь в нём дыру одним только отчаянным взглядом.       И Гарри знал, что здоровые люди в таких, как Паркинсон, не влюбляются. С ними танцуют под ливнем босыми ногами, выбивая чечётку на щекочущей пятки траве. С ними в разгар вечеринки горланят любимые песни с импровизированным микрофоном и стаканом огневиски. С такими, как Паркинсон, делят поздний вечер на астрономической башне, запуская в лёгкие дым в очевидной надежде сдохнуть от рака быстрее, чем наступит следующий день. С такими ссорятся до испарины на лице, до сорванного напрочь горла и жгучей боли в голосовых связках, и пролетающих в сантиметре от тебе заклинаний, слишком опасных, чтобы это можно было занести во что-то, не выходящее за грани. С такими, как Пэнси Паркинсон, делят настоящую боль, падают им в ноги, сжимая зубы до мелкой крошки, и плачут. С ними трахаются до тремора в руках и ногах, так что любая посторонняя мысль вылетает к чёрту от одного её полустона.       С такими, как Пэнси Паркинсон, узнают, что значит жить на полную катушку, а потом уходят. Потому что в таких, как Пэнси Паркинсон, не влюбляются.       Но Гарри Поттер всегда был блядским исключением из всех правил.       Поэтому он даже не стесняется сверлить её взглядом, когда Паркинсон, бесячая до жути, плавно заходит в Большой зал, а за ней сонливой вереницей тянется половина её курса. Где-то недалеко идёт такой же расслабленный Малфой, и их не волнует, что одно такое появление исправно вызывает волну перешёптываний.       Она закидывает в рот вишню, одну за одной, методично перекатывая по нёбу косточку, перед тем как выплюнуть её. Поттер готов молиться всем Богам, чтобы она перестала делать это так блядски вызывающе.       Фетиш на то, как Пэнси ест вишню, ещё не то дно, к которому он так усердно стремился. Но он чуть не валится в свой котёл, когда в нос ударяет запах этих ягод вперемешку с лёгким шлейфом табака. Неявный, неброский — будто пепел на кончиках пальцев; пара движений — и его нет. Гарри открывает рот, пытаясь словить хоть какую-нибудь порцию кислорода. И зависает, пока Гермиона не пихает его локтем, вопросительно вскидывая бровь.       Его амортенция пахнет Пэнси Паркинсон — приговор похлеще заключения в Азкабан. Даже поцелуй дементора казался более заманчивым мероприятием, чем гипотетическое признание ей в своих чувствах.       Чувствах к Паркинсон. Это даже звучало нелепо, он встречал смерть как давнего друга, но терялся от одного лишь её всегда уверенного вида.       Однако Гарри смел утешать себя мыслями о том, что не только он пытается запрятать самые уродливые шрамы. Потому что Пэнси Паркинсон не смотрела в глаза никому, ему это было слишком знакомо: в чужих зрачках, словно в магловском фильме, виднелись отрывки войны.       Гермиона как-то невзначай спросила о том, сколько у него осталось шрамов. И он ей ответил, казалось, честно — двенадцать, считая молнию на лбу. Однако это было самой благой ложью, ибо Грейнджер не стоит знать, что, тринадцатый, самый ноющий шрам у него там же, где и у той, что поправляет зелёный галстук каждое утро. Он невидим глазами, но его можно заметить, если рассматривать «картину» не по кусочкам, а в общем и целом. Это виднеется в бегающем взгляде, в нервных вздохах и сжатых кулаках. В голосе, резко ломающемся в самые неподходящие моменты, в резком нервном тике. И Поттер знает, что Пэнси имеет точно такой же шрам.       Поэтому единственный выход — давить на больное. Затем, чтобы стало легче. Гарри никогда не был эгоистом, но едва ли до выпуска осталось достаточно времени, чтобы и дальше бегать от очевидного:       — Паркинсон, — в голосе что-то такое, что выдавать вовсе не хочется. Отчаянное и гнилое, названное Паникой.       В глазах стоящей в полутора метрах от него искреннее недоумение, в котором виднеется тот самый незримый шрам.       — Чего тебе, Поттер? — так, словно они обычные знакомые.       — Зачем ты это сделала?       Гарри никогда не был тактичным. У него в голове неуклюже проваливалась в пропасть грань между вежливостью и небрежностью. Потому он смотрит на левую тонкую руку Паркинсон с таким презрением, какого хватило бы чуть ли не на весь мир.       — Да пошёл ты, херов герой, — она читает всё по одному этому взгляду, желая, чтобы Поттер убрался поскорее отсюда.       — У тебя был выбор, Пэнси, — он осуждает, не скрывая, обнажая свой шрам.       — Если думаешь, что там был выбор, то ты ещё больший идиот, чем можно вообще вообразить, — Паркинсон не знает, зачем вообще оправдывается, почему не оглушила его только за один этот вид, как будто он знает всё на свете, тот же самый взгляд, с каким Грейнджер с пеной у рта доказывала свою правоту Снейпу на зельеварении. У Пэнси бегут мурашки от поясницы до самой макушки от одной нечаянной мысли о бывшем декане факультета.       — Выбор есть всегда, — напускная бравада, которую ему стоит засунуть себе в задницу, выбор это фикция, и Гарри знает это не хуже Паркинсон, но он устал от этой боли.       — Ты несёшь хуйню, не все рождаются избранными, кто-то просто хочет выжить, — Гарри забывает, что совсем не имеет понятия о её жизни, что он не был на этих собраниях, где прямо за обеденным столом лежали трупы маглорождённых волшебников. Гарри забывает, что на той стороне войну не прятали за фальшивыми улыбками и потугами веселиться на праздниках, в слепой вере в то, что завтра они не умрут.       — Это хреновая отмазка, Пэнси, — она знает это, злится, её шрам, по глубине доходящий до сердца, почти заставлял её кричать, но она сжимала рот.       — Это же ради чистоты твоей крови, да? — возможно ему кажется, но, похоже, у неё дёрнулся глаз и голова непроизвольно сделала небольшой поворот, будто где-то вдалеке прогремел взрыв. — Вы же так ей гордитесь, будто она даёт какое-то право…       — Тебе никогда этого не понять, Поттер, ни тебе, ни любой другой полукровке, не говоря уже о таких, как Грейнджер.       — И что же я должен понять, в чем твоя правда, Пэнси Паркинсон? — ему казалось, что ему необходимо это признание.       — В том, что это проклятье, — он разворачивается на одной пятке с видом победителя, таким, что Пэнси неосознанно срывается на рык и только Бог знает, каких усилий ей стоит удержать палочку за пазухой.       — Пэнси, ты просто убийца, ищущая искупления, — он говорит это, не глядя на неё, улавливая её реакцию своей спиной. Следующих слов он абсолютно не ожидает.       — Я спасла твою жизнь, Поттер, до твоих охуительно правдоподобных речей на суде, — он всегда старательно избегал этих воспоминаний, вот и сейчас они заставляют его зажмурится.       — Я убила шестерых пожирателей, спасла жизнь тебе, рыжему близнецу и бывшей девчонке Рона. Вы все живы просто потому, что мне хватило сил использовать Аваду против людей, которых я знала с детства. И ты будешь стоять тут такой самоуверенный и выплёвывать все эти обвинения?       — Ты знала, что ему не победить, и сделала это, только чтобы прикрыть себя и хорька, — в тишине, которая наступает после этого вопроса, Поттер находит такой нужный ему ответ и тут же пугается. Это обвинение, оно сидело в нём с того самого момента, как зелёный луч вылетел из её палочки и угодил прямо в сердце одному из пожирателей, приставившему палочку к его шее.       В её глазах тогда был только страх, почти животный, размывающий все рамки. Она видела, как падало тело друга её семьи, она слышала, как он удивлённо выкрикнул её имя перед тем, как Пэнси его убила. Поттер лишь догадывается, это было не первое её непростительное заклинание, но первое убийство.       — Ты правда так думаешь? — Гарри видит, как она стушевалась, как впервые потеряла самообладание и уверенность. Её голос не похож на тот, каким она оскорбляла Гермиону или задирала его на протяжении всего обучения. И осанка впервые выпрямлена до хруста, будто кто-то вставил вдоль позвоночника стальной прут, больше нет этих плавных движений, только скомканные и обрывистые намерения то ли убежать подальше от него, то ли со всей силы ударить. Если бы Гарри не знал Пэнси, он мог бы даже подумать, что причинил боль этим вопросом.       — Разве это не так? — уже намного тише говорит он, делая три несмелых шага к ней. — Разве ты не ненавидишь себя за то, что стала чёртовым пожирателем смерти? — и Поттер ловит себя на одной шальной мысли, которая его пугает больше, чем вид Пэнси, готовой вот-вот сорваться на истерику. Ему кажется, что Паркинсон его сейчас убьёт. Так просто, и он даже не удивится, если она владеет беспалочковой магией или способна задушить его собственными руками, которыми он так бредил. Но вместо такого ожидаемого проклятия он слышит то, что не мог себе позволить даже в самых смелых фантазиях.       — А ты разве не ненавидишь себя за то, что влюблён в чёртового Пожирателя Смерти? — и в её голосе впервые отчаяние, так сильно и слишком давно знакомое Гарри. Поттеру сначала даже кажется, что ему это все мерещится. Но вид Паркинсон явно давал понять, что ей известно гораздо больше, чем ему хотелось бы.       У него под кожей зудит, да так, что хочется разодрать тело где-то на уровне груди и добраться до тянущего на дно сердца. Потому что до этого момента Пэнси Паркинсон не выдавала ничего, кроме стали и, совсем как ржавчина, раздражения. Это, верно, какое-то древнее проклятье. До этого она с выдержкой самого крепкого коньяка скрывала всё, что казалось неправильным. Потому что Пэнси не может любить Поттера, не его смешные очки и глупую улыбки, не эти проклятые глаза, о которых не слышал только глухой, не шрам на его лбу, который отвратительно ясно чертит границы, где они по противоположные стороны.       Теперь в её голосе всё то, что она так сильно устала нести на себе. Паркинсон хочет, чтобы Гарри забрал себе хоть чуть-чуть, он спас целый мир, пусть найдёт в себе силы ещё на одну прогнившую душу. Но в нём сил не хватает даже на то, чтобы просто смотреть на неё.       Он часто наблюдал за ней, вылавливая редкие проблески реальных чувств. Испуг, смятение, радость, волнение, влюблённость. Всё, что удавалось поймать, Поттер бережно хранил, сейчас каждая сворованная у неё эмоция превратилась в тяжкое преступление, которое может потянуть на несколько пожизненных сроков.       Теперь, когда перед ним была та, чьи волосы пахли неприлично дорогущими духами с вишней и самыми обычными сигаретами, Поттеру хотелось молиться о том, чтобы всё это оказалось чертовски реалистичным сном.       Потому что видеть Пэнси в этом состоянии — это что-то категорически неправильное.       Их правильно — смотреть издалека со сталью, насмешкой и, кажется, чем-то похожим на желание. Кривиться при виде друг друга и перебрасываться резкими фразами, пока за спинами кто-то стоит и разделяет такие же эмоции.       В арсенале их взаимоотношений явно не хватит места на чистокровные паркинсоновские слёзы и растерянное выражение лица Поттера.       Он просто не знает, что делать, а она просто стоит. Её волосы впервые растрепались дующим ветром, а губы дрожали вместе с подбородком. Пэнси всё ещё не позволяла себе плакать, честно выжидая ответа.       — Молчишь, Поттер? — Гарри судорожно придумывал план отхода, напрочь позабыв, что всю жизнь действовал строго по импровизации, которая безотказно вела к положению, из которого выбраться крайне сложно, но Гермионе удавалось. Ему бы и сейчас под бок подругу, чтобы она сделала хоть что-нибудь с этой Пэнси, к которой Гарри совсем не готов. — Какого чёрта ты молчишь? — всё отрицать, ему хотелось всё отрицать, но внутренний голос усердно вопил о том, что эта идея плохая, почти на столько же, на сколько было хреново влюбляться в неё.       — Ты меня всегда этим поражал, этим твоим грёбанным выражением лица. Я просто не могу себе представить лицо, в которое хочется ударить больше, чем в твоё, — она хватает его за воротник, и ему хочется сдохнуть от асфиксии, вот так, чтобы последнее, что он вдохнул, — чёртова вишня. А ещё ему хочется закрыть глаза, чтобы не видеть её. Израненную, поломанную, разбитую.       — Ненавидишь? — между ними пять сантиметров и её проклинающий шёпот. Гарри знает, что это минное поле, одно его слово разделяет Паркинсон от срыва, ему хочется её обнять, но руки приросли к телу. Ему хочется вымаливать прощение, но губы, они просто не могут разомкнуться. Ему просто хочется нормально дышать. — Ненавидишь себя за это?       — Да, — она скорее догадывается о том, что он что-то сказал, чем слышит. Паркинсон в тот же момент толкает его от себя, в её глазах настоящее безумие, как то, что он видел в воспоминаниях Дамблдора, когда на суде тот увидел взгляд Барти Крауча-младшего.       — Я тоже, я тоже себя ненавижу, Поттер, — она смеётся, и Гарри готов сойти с ума от этого, она завораживала даже так, даже находясь за гранью. — Я слышу эти крики каждую ночь, каждую грёбанную ночь, Поттер, и ничего не могу. Я даже не в Азкабане, — Пэнси ходила из стороны в сторону, нервно одёргивая выбивающиеся прядки, Поттер делает шаг ей навстречу, и тут же ему в горло упирается её палочка.       — Ты слышишь меня? Я ненавижу себя за то, что они умерли. Люпин, Дамблдор, Снейп, Колин, Гойл, я ненавижу себя за эту метку, Гарри. И это останется со мной навсегда. Ты прав. Я просто монстр, который ищет искупление. Но знаешь, что самое весёлое?       — Мне совсем не весело, Пэнси, — его слова срывают первую слезу, которая катится по её щеке. Он этого хотел, сейчас он был готов встать на колени, лишь бы она перестала.       — Ты, Поттер, ты невообразим, — он пытается сделать новый шаг ей навстречу, но её палочка с новой силой давит на горло, кажется, ещё хоть миллиметр — и она проткнёт кожу. — С самого первого дня, когда ты не пожал руку Драко, я знала, видит Мерлин, я знала, какой проблемой ты будешь. Но чёрт, — снова этот смех, и она смотрит так, как никогда, и Поттер клянётся, он готов отдать всё, что у него есть, в этом взгляде она настоящая. Пэнси приставляет кулак к губам, будто стараясь сдержать в себе слова.       — Пэнси, пожалуйста.       — Ты хочешь знать, почему я их убила? Да? Ведь тебя это волнует, — она снова делает усилия, чтобы Гарри оставался на расстоянии вытянутой руки. — Почему я убила Долохова, — пожиратель, который чуть не убил его, Гарри помнил его глаза и как он тогда боялся, что это последнее, что он увидит.       — Хочу, — честно отвечает он.       — Потому что моя амортенция пахнет разряженным после ливня воздухом, деревом и чёртовым пирогом с патокой, — его как будто кто-то оглушил, во рту встаёт вкус его любимого пирога, который он без преувеличения ест каждый ужин. — Я терпеть её не могу, Поттер. Просто не перевариваю, как и сливочное пиво и шоколадных лягушек.       — Лакрицу, — Поттер даже не знает, зачем он это говорит.       — Что?       — Ты любишь лакрицу, это единственная сладость, что тебя привлекает, — Гарри улыбается, с видом, будто разговор о конфетах может угомонить сердце, готовое пробить грудную клетку.       — Да, люблю, — его воспалённый мозг то ли сам дорисовывал это чувство, то ли в глазах Пэнси действительно сейчас барахталось сомнение, оно сжимало её горло вместе с проклятым зелёным галстуком, едва держащимся на её плечах.       — Послушай, мы что-нибудь с этим сделаем, — он тянет к ней руки.       — Нет, Поттер, никаких мы, есть герой, спасший весь долбанный мир, и Пожиратель смерти, чудом избежавший поцелуя дементора.       — Мне всё равно, кем ты была, Пэнси, — он не знал, куда себя деть, её поведение пугало, но Паркинсон не давала сделать и шага к ней, и Гарри не сомневался, что она сможет обездвижить только от одной мысли о том, чтобы приблизиться. Поттер даже не был уверен в том, что она не хозяйничает у него в разуме, и то, как она ухмыляется в ту самую секунду, как он думает о её метке, лишь укрепляет веру в то, что Паркинсон не так проста, как полагается быть второй скрипке слизеринского факультета.       Она закатывает рукав одним рывком, у Поттера болезненное чувство дежавю, сосущее под ложечкой: на этом же самом месте Малфой так же тыкал своей меткой Дамблдору. Паркинсон явно чувствует иронию, и это очень явно отражается на её лице. В тот раз всё кончилось плохо, и нет ни одного шанса на то, что сейчас что-то изменится.       — Всё равно? — его шрам начал болеть от одного вида этой метки.       — Да, — слишком глухо получается это произнести, Гарри не верит даже сам себе.       — Лжец, Поттер, тебя ведь сейчас стошнит от неё.       — Ты — это не только твоя метка, — она оступается на секунду, теряет самообладание, потому что это то, что Пэнси так хотела услышать. Подтверждение, что она не всё потеряла в тот день, когда приняла это проклятье. Гарри выбивает её палочку своей рукой, она катится куда-то в темноту холодной башни, и тут же прижимает Паркинсон к себе. Так сильно, чтобы она почти спаслась с его мантией.       — Гарри, — она каменеет в его руках, напрягаясь каждой клеткой своего тела, пока он гладит её по волосам, шепча что-то ей на ухо. Она не разбирает ни слова, ни звука, фокусируется на стуке его сердца.       — Ты удивительная, Паркинсон, ты чертовски удивительная, и твоя боль — я знаю её, чувствую то же самое. Я не могу позволить тебе жить с ней, тебе не идут шрамы, — и вот он, её шанс на спасение, протяни в ответ руку, Пэнси, и станет легче. Незаслуженно легче.       — Не надо, не говори так, — она кусала свою губу, пытаясь прижимать руки к телу, ей хотелось дотронутся до него. Не так, как раньше в переполненном коридоре они сталкивались плечами и проходили мимо. Не так, как во время уроков зельеварения, где Снейп или Слизнорт, считая это остроумным, ставили их в пару, они то и дело натыкались на пальцы друг друга в вечной борьбе за ингредиенты. Ей хотелось коснуться его волос и уткнуться в плечо.       — Я хочу помочь тебе, я… я не могу больше так, Пэнси, мне слишком больно от этого, — Паркинсон решает всё только от одного этого признания. Ей плевать. На всё. Но быть его шрамом она не может, не имеет права. Она компенсирует ему потери, которые он понёс из-за неё.       — Я надеюсь, ты мне это простишь, — Гарри сходит с ума только от того, как одна её рука крадётся по его спине, поэтому он начисто забывает про вторую, которая медленно тянется к карману мантии, где лежит его палочка.       — О чём ты? — Поттер помнит, что её палочка далеко, что ей некуда деться, пока не чувствует, как в затылок упирается древко.       — Ты заслуживаешь лучшего, Гарри. Не меня. Мой голос отходит младшей Уизли, ладно? — у Гарри в глазах копятся слёзы, он проклинает свою невнимательность. Он знает, что будет дольше, как и знает, что ничего не сможет с этим поделать.       — Прошу, не нужно, — он сжимает её сильнее, вдыхая последний раз воздух, будто бы чувствует вишню последний раз. Пэнси кажется, что это правильный выбор. Будь она знакома с Роном, он бы ей обязательно поведал, что порой в шахматной партии наступает «цугцванг», и в этом случае лучший вариант — стоять на месте. Но она ненавидит шахматы, Уизли и неопределённость. Ей кажется, что она сможет справиться с ещё одним шрамом, по крайней мере, Пэнси спасёт Поттера.       — Обливиэйт, — она шепчет это ему куда-то на ухо, и от её голоса рассудок мутнеет, глаза сами собой закрываются. Паркинсон методично вылавливает каждое воспоминание о ней, оставляя лишь самую поверхность. Резкий порыв ветра чуть не сбивает Поттера с ног, он резко открывает глаза — в пяти метрах от него Пэнси, с напускным театральным пафосом рассматривающая свой маникюр. Она облокотилась на стену, так, чтобы ему был виден лишь маленький участок лица, неприкрытый выбившимися волосами.       — Паркинсон? — в голосе неуверенность, он не мог вспомнить, что делал на башне, у него в кармане какое-то письмо, но Гарри совсем не понимал, кому он его собрался отправлять.       — Чего тебе, Поттер? — так будто они самые чужие люди на планете, она даже не шевелится в его сторону, превратившись в античную статую, прекрасную и холодную.       — Я, э, что я тут делаю? — совершенно глупо спрашивает, скорее у себя самого, чем у неё. Гарри не мог отделаться от ощущения, что кто-то рылся в его голове, он усердно трёт лоб. Шрам непривычно ноет.       — Я похожа на твою мамочку? — и будь Поттер чуть внимательнее, услышал бы, как дрогнул её голос.       — Нет, ты просто похожа на трусливую стерву, — и Гарри разворачивается, так и не увидев, как она улыбнулась сквозь слёзы ему вслед, перед тем как уткнуться руками в своё лицо и слушать гуляющий по старым коридорам Хогвартса ветер, который так отчётливо напоминает эхо той войны.       И в этот момент Пэнси Паркинсон думала лишь о том, что, кажется, теперь у Поттера шрамов стало на один меньше. Этого ей предостаточно.       Только она не узнает, что тем же вечером он будет упорно спорить с Гермиону о наличии какой-то травмы в рёбрах. Ибо жгучая боль где-то под ними была настолько невыносимой, что хотелось растереть кожу в прах. Но ни одно ее объяснение не будет связано с тринадцатым шрамом Гарри Поттера, оставленным Пэнси Паркинсон.