по разные стороны

      — Поттер? — ее голос походил на мурлыканье кошки, она шептала ему куда-то в коленки — единственное место на земле, где сейчас было спокойно. Положив голову на его ноги, чувствовать спинным мозгом, как он задумчиво смотрит ей на макушку, а потом его губы дрогнут, наконец позволив улыбнуться.       Улыбнуться где-то в середине войны.       — Да, Пэнс, — он безостановочно перебирал ее волосы своими пальцами.       — Я слышала, маглы верят в Бога, — этот вопрос заставляет его замереть, он постоянно забывал о той пропасти между ними, которая за все годы обучения не сократилась ни на миллиметр. До одиннадцати лет он каждое второе воскресенье месяца с Дадли и тетей Петуньей ходил в церковь, и до сих пор где-то рядом с колдографией его родителей мирно и как-то по-детски лежал его крестик, а Паркинсон узнала о вере только сейчас, и для неё наверняка это не больше, чем очередная причина для насмешек над обычными людьми.       — Большинство, — Гарри пожимает плечами, закусывая губу, ему хочется поцеловать ее, чтобы она прикрыла глаза и перестала думать о том, что происходит за стенами Выручай-комнаты. Но Поттер осознаёт неизбежность последствий этого жеста, осознаёт это краем побитого сознания, изо всех сил пытающегося сохранить скудные крохи оставшейся рассудительности.       — И в чем же суть? — Гарри морщится, он все ещё не мог к ней привыкнуть, к Пэнси, не гнущей надменно брови, a молчаливо смотрящей прямо ему в глаза, пробираясь через зрачок на самое дно того места, что зовётся какими-то дураками душой. Гарри не привык, что она может быть просто рядом, побитой и уставшей, поджавшей слишком сильно выпирающие коленки к груди, Поттер не мог привыкнуть, что последним желанным пристанищем для него окажется старый, но мягкий диван с видом на камин и Пэнси Паркинсон, которую он имел глупость любить.       Любить где-то в середине войны.       — В вере, — он снова теряет слова, спотыкаясь взглядом о ее метку, для Пэнси веры давно не существовало, она покинула ее вместе с первым выпущенным в неё собственным отцом Круцио, а после первого собрания воскресшего Воландеморта, когда Малфой без устали сжимал ее руку, пока Пэнси чуть не выблевала все внутренности от выросшего до недостижимого чувства ужаса, Паркинсон вообще забыла об этом слове, — в лучшее, я полагаю. Они молятся, и им становится легче. Они слепо верят, что это их спасёт.       — А это спасёт? — Гарри не раз задавал себе этот вопрос, смысла в разговорах с Богом было едва ли больше, чем в желании Уизли заполучить десятый автограф Виктора Крама, но Поттер все равно это делал. Старые привычки прошлой жизни — объяснял себе он, желание верить в лучшее — насмехаясь, вопила совесть. Гарри хочет уйти от ответа или, может, соврать, не казаться трусом, ищущим где-то тылы. Где-то на генетическом уровне было осознание: Поттер должен был быть ее героем.       Быть героем для Пэнси Паркинсон где-то в середине войны.       — Нет, — это почти невесомое слово тяжелой ношей валится с его плеч, Поттер выдыхает шумно, закрывая глаза, ждёт, что она, наверное, сейчас рассмеется. Покажет привычную всем Пэнси. Разобьёт ему к хренам сердце.       — Я все равно буду молиться за тебя, Поттер, — так очевидно она это произносит. Так обыденно. Так, что у Гарри теплеет где-то в солнечном сплетении сразу на сотню градусов. И это все, что у него сейчас есть. И это все, что ему в принципе нужно.       — А я за тебя, Пэнси, — и он все-таки целует ее, сгребая в охапку из рук ее всю. Ее сердце раскрошено войной, где они по разные стороны, Гарри знает, что для них победы не будет. Гарри знает, что этот хрупкий мир на десять квадратных метров непременно однажды рухнет, но не сейчас.       Сейчас все было правильно. Было правильно ловить своими рукавами ее слёзы и тихо признаваться о самых важных вещах на ухо пожирателю смерти. Все было правильно.       И старый диван посередине Выручай-комнаты, и камин напротив, и Пэнси Паркинсон на его коленях, которая будет слепо верить в него.       Верить где-то в середине войны.