Бог из окна

Облака насмешливо светлели как раз передо мной, в конце длинного прямого пути. Теперь мне ещё и приходилось смотреть как солнце не спеша возносится над зелёной полоской леса, отнимая ночь и тебя. И будто назло мне рассвет был таким ласковым. Он целовал деревья так нежно, трепетно дыша, словно нехотя пытался разбудить любимого. От зависти щемило в груди. Может, я ещё успею, хоть на минуту? Просто увидеть тебя, чтобы весь путь не коту под хвост. А потом. Что потом? От мысли о возвращении домой вновь затошнило. Я ведь могу дождаться, пока твои уйдут. Сяду на лестничной клетке этажом выше. Буду прислушиваться к щелчкам замков, выглядывать, шугаясь соседей. «Что, я? Я ничего, поднимаюсь просто. Мне на последний этаж». Твои скоро уйдут, хлопнув дверью, через минуты две ты выбежишь в подъезд, босой ногой торопливо смяв пятки на новой обуви, сонный, но счастливый от разыгранной шалости. Мать тебя убила бы. За то, что пускаешь чужих без спроса и что портишь новые ботинки, всё вместе. И я увижу, наконец, твою комнату. Ты будешь извиняться за беспорядок, небрежно и торопливо накидывая плед на расправленную кровать. Ты тоже ещё не спал. Но наши постели никогда не убраны, а простыни мятые и в крошках. Останемся вдвоём. В тишине твоей комнаты не будет внезапных прохожих, не будет страха, что любой из них окажется знакомым твоей мамы. Никто не увидит, как я неловко и глупо заигрываю с тобой, пытаюсь коснуться, будто случайно, снова и снова. Не знаю, чего я боюсь: что они заметят и всё поймут, или что ты. В твоём городе все — знакомые твоей мамы. Конечно, в то, что у наших мальчиков со двора так тоже бывает никто пока всерьёз не верит. Им ещё пока только начали рассказывать это по телевизору. Хотя сжигаем свои сердца мы и сами. Идея завалиться к тебе под утро нравилась мне всё больше с каждым шагом. Наверное, поэтому моя походка снова стала немного пружинить и бежать вперёд, хотя силы в ногах давно уже не было, только глухая боль да иголки. Но это не важно. Я представлял, как уютно в твоей комнате. Тускло горящий монитор ноутбука рядом с подушкой, очередь грязных чашек на столе. Шторы прикрывают безжалостный утренний свет, погружая всё в бежевый полумрак. Ты начнёшь меня дразнить, бесить и щекотать. В пылу битвы я толкну тебя на кровать, триумфально нависая сверху. И тогда, переводя дыхание, буду пристально смотреть на твоё лицо, горящее от игры или смущения, на жадно хватающие воздух, приоткрытые губы. На сияющие, прикованные к моим глаза. В конце концов я упущу идеальный момент, и ты вывернешься из-под меня. Мы поплетёмся на кухню, залить водой пересохшее горло. Ты будешь предлагать чего-нибудь перекусить, скорее из вежливости, но я не откажусь, потому что обедал прошлым днём. Разогревать вчерашний борщ мы не захотим, просто поставим чайник и накидаем черного хлеба с мороженым укропом на сковородку. Но чистых кружек нет. Я догадаюсь раньше тебя, поэтому спрошу, какая твоя любимая и принесу её из комнаты, чтобы картинно помыть, делая тебе неловко. А когда ты нальёшь чай, я возьму себе именно её. Будто случайно. Я выпью свой, без сахара, в два залпа, а твой, с тремя ложками и разбавленный, так и останется ждать на клеёнчатой скатерти после двух глотков: ты будешь слишком занят, заталкивая мне в рот подгоревший хлеб, чтобы не слышать бесконечного потока глупостей, которые заставляют тебя смеяться до боли в животе. Завтра, конечно, бдительная соседка доложит твоим, мол, «родители за порог, а к нему шастают всякие, орут за стенкой». Ты отбрехаешься. «Вы его не знаете, знакомый из школы. Приходил, побесились. Просто друг»... Бегущий навстречу ветер отлепил клетчатую рубашку от вымокшей спины и трепал её за мной, как маленький парус. Солнце набирало высоту и превращало в золото макушки деревьев у горизонта. Навстречу мне ехали на велосипедах пожилые дачники или рыбаки. Я беззаботно рассматривал заброшенные баржи на берегу Волги. На том берегу, до которого мне два шага. На «твоём» берегу. Добравшись до конца дамбы, я свернул и стал спускаться под земляной вал. Слабые ноги сами летели по уходящему вниз асфальту, мимо бетонных заборов, которые мне до сих пор, как в детстве, напоминали вафельки. Живот настойчиво просил есть. Минут через десять я добрался до сонной деревни под городом. Здесь то и дело дорогу перебегали кошки, через все дворы громко спорили петухи. Собаки за оградами гавкали и гремели цепями в песке, когда я проходил мимо. Всюду стоял запах опилок, куриного помёта, сырости и раскрошенного старого кирпича. На углу заметил колонку. В руках у меня ещё были силы накачать воды, чтобы умыться, а потом жадно пить, подставляя чуть ли не всё лицо под струю воды, так, что футболка вымокла от брызг. После этого идти стало чуть легче. Скоро я поравнялся с женщиной, которая, как и я, плелась вперёд по обочине. Пока я думал, как её обойти, она вдруг встала как вкопанная и принялась жарко креститься, повернувшись куда-то влево. Я последовал за её взглядом и увидел высокую белую церковь над домами. Мне резко стало неловко, не то что обойти её во время религиозного акта — что я вообще при нём присутствую, не принимая участия будто бы назло. Отчасти так и было. Крестик я выкинул прошлой весной, а в его надобность разуверовал лет в одиннадцать, когда впервые серьёзно влюбился в парня из мультика. Я был практичным ребёнком, и тогда, сидя под душем, рассудил, что нам с «Богом» не по пути. Оставалось только отвести взгляд и дождаться, когда она закончит. К счастью, впереди обочина расширилась и я умудрился проскользнуть мимо этой матроны, уходя далеко вперёд. Совсем немного уже оставалось волочить ноги, когда мне попался магазинчик на остановке, с большой красной надписью «24 ЧАСА». Надо бы идти дальше, добить последние шаги, но живот мой давно прилипал к позвоночнику. «Ладно», — подумал я, сворачивая с дороги. — «Две минуты, не убудет». Продуктовый встретил меня изящным перезвоном колокольчиков и стойким запахом фреона. Прямо у двери, почти загораживая проход, громоздился холодильник с выцветшей рекламой Пепси. Внутри оказалось разное пиво и газировки, среди которых только Пепси и не было. Я протиснулся дальше, но и остальное помещение занимали неповоротливые стеклянные витрины и низкие холодильники с мороженным. Возникало ощущение, что кто-то этими холодильниками здесь играл в тетрис и проиграл. Над потолком завивались липучки для мух, слегка покачиваясь, когда на них то и дело поворачивал голову перемотанный скотчем вентилятор в углу. Через прилавок на меня недобро взглянула женщина в синем фартуке и с угрожающей подводкой. Я молча подошёл к витрине, уставился на выпечку. Передо мной грустно лежали вафельные трубочки с варёнкой, рогалики в сахарной посыпке, песочные пирожные в розовой глазури да сосиски в тесте — по виду позавчерашние. — Свежее всё! — прозвучало как наезд, я даже подпрыгнул от неожиданности. Наверное, выдал кислым взглядом свою крамолу. Спорить я не собирался, кивнул и ткнул пальцем в песочные пирожные. Мне отец такие в детстве с работы таскал из заводского буфета. — Это, и Буратино бутылку, — пока пирожное заворачивали в пакет, я достал из кармана мятую сотку и положил на истрёпанную пластиковую тарелку для мелочи. Рука с аляповатым маникюром сцапала бумажку, со стуком пихнула её в кассу и насыпала мне на сдачу горсть мелочи. Я сгрёб свои копеечки в карман, неловко захватил холодную бутылку и шершавый целофановый пакет одной рукой, и толкнул дверь плечом. Шагнув наружу из прохлады магазина я заметил, что утренняя свежесть уже начала оседать в дорожной пыли и маленький город погружался в привычное летнее марево. Я с наслаждением отломил зубами кусок пирожного и почти сразу проглотил его, слегка закашлявшись крошками. Держать всё в руках было неудобно, особенно учитывая, что мне как-то нужно открыть лимонад. К счастью, рядом была остановка, вся в облупившейся синей краске. Я упал на старую, протёртую скамейку, достал ключи, немного повозился, но, расцарапав все пальцы, откупорил таки крышку Буратино. Сладкая газировка приятно омыла горло, избавляя меня от чувства щекочущих крошек. После этого я отхватил ещё пирожного, вытянул ноги и как-то даже расслабился, забыв обо всём. «— Дай укусить?» Представляю, что ты сидишь рядом, нагло прикладываешься к горлышку моего лимонада, делая огромные глотки. Я демонстративно подставляю шею, а ты саркастически фыркаешь и давишься, что даже газировка течёт носом, обливая тебе всю футболку и запястье, которым прикрываешься. Я, как будто лениво, чуть склоняю к тебе пирожное, а ты подыгрываешь, двигаешься ко мне. Вплотную я могу чувствовать дурманяще сладкий запах газировки, пропитавший тебя, и от этого слегка кружится голова. Ты хватаешь меня за руку липкими пальцами и, слегка приоткрыв рот, тянешься за пирожным, но я в последний миг убираю его и подставляю тебе свои губы… Громыхающий мотором автобус остановился через дорогу. Из него толпой на обочину вывалились ребята, чуть постарше моего. ПТУшники. Я чуть подобрался, но пока сообразил, они уже были на остановке. Часть ушла в магазин, ещё трое остались ждать. Один из них сразу ко мне прицепился: — Закурить есть? Я молча помотал головой. Меня слизью окутало чувство опасности — встали так, что мимо них с остановки не выйдешь. Но на попытке стрельнуть сижку их внимание не закончилось, они стали, гыгыкая, переглядываться. Всё. Последний кусок пирожного комом застрял в горле. — Ты пацан ваще? Ты чё как девка? — начал тот, который разговаривал со мной до этого. — Иди подстригись. Я с трудом сглотнул, скомкал пакет и сипло ответил: — Угу, сейчас. — сразу встал и пошёл мимо них, стараясь не смотреть в глаза, но мне перегородили путь. Ага. Допрыгался, кролик. Я, наконец, уставился на этого коротко стриженного урода, потными пальцами скомкал пакет и бросил в сторону, вытер лицо от крошек. В это же время, как бы расслабленно, потянулся другой рукой в карман и сжал ключ между пальцев, острием вперёд. Может, так хоть глаз выбить ублюдку успею. Он продолжил: — Да мы тебя щас бесплатно подровняем! — ржёт и щёлкает перед моим лицом зажигалкой. Я дышу очень медленно и готовлюсь только к одному — бить первым. Пусть меня запинают вдесятером, но я прежде услышу, как эта кривоухая свинья визжит от боли. Вдруг он поворачивает голову и прячет зажигалку — мимо остановки идёт женщина, которую я встречал у церкви. ПТУшники переглядываются и мешкают, делая вид, что не при делах. Ждут, мол, автобус. Но она и так не замечает будто, шаркает дальше с каменным, как на иконе, лицом, пока я провожаю её отчаянным взглядом. Делаю шаг в сторону, пытаюсь уйти, но меня останавливают за плечо. Она это видит. И идёт мимо. Пока всё тело деревенеет, я крепче сжимаю пальцы на скользком от пота металле ключа. Бросаю затравленный, злой взгляд в спину старухи, которая исчезает дальше по дороге. Короткая вспышка надежды тонет в очередной горячей волне ненависти. Я снова пытаюсь дёрнуться, хотя всё тело окутала идиотская тошнотворная слабость. В ответ меня толкнули глубже под козырёк остановки, так что ключом помахать не удалось. Потом двое держали руки, а третий стал водить зажигалкой прямо перед моим лицом. Огонь жадно лизнул длинную чёлку: раз, два. В глазах потемнело, в нос забился тошнотворный запах горелых волос, а в ушах потонули дибильные смешки. На мелководье ума билась только одна мысль: если меня сейчас вырвет, то, может, всё закончится. Но меня отпустили также резко — к остановке подошла жёлтая маршрутка. ПТУшники резво отпрыгнули по сторонам, хищно зыркая на меня. Они меня «отпускали», я мог спокойно сесть и уехать отсюда... в обратную сторону, откуда пришёл. Но от самой мысли, что после всего этого я так сдамся, внутри что-то взорвалось. И я не сдвинулся с места. Маршрутка уехала. — Смотри, он обоссался! — они продолжили глумиться. Я мутным взглядом посмотрел, куда показывал один из ублюдков, и наткнулся на опрокинутую бутылку Буратино в пыли у моих ног. Видимо, я сбил её, когда сопротивлялся, и теперь стоял прямо в луже газировки, к их гиеньему наслаждению. Я судорожно схватил воздух. Потом наклонился, взял бутылку за горлышко и резким ударом об остановку сбил ей дно. Захлёбываясь ненавистью, стал зыркать на них: кто первый? Остатки горелой чёлки прилипли ко лбу от холодного пота, и я непослушной левой рукой попытался смахнуть пряди. Волосы неприятно крошились в пальцах. ПТУшники опять заржали, только уже как-то натянуто. — Смари чё, Рэмбо… — Да чё ты, мы ж пошутили!.. Я сделал шаг к одному, и они отпрыгнули от меня, веселясь и хохоча. — Пошли нахуй отсюда… — я старался угрожать, но голос едва звучал. Они меня не зажимали больше, так что я попятился вбок и на обочину. Очень хотелось всадить розочку в их гадкие рожи. До скрежета в зубах. Но я отступил к дороге и стал уходить. Только тогда заметил, что залил газировкой всю ногу: в правом кеде чавкало, липко и противно. Ублюдки провожали меня взглядом, ржали вслед, и всё же остались позади. Я долго оборачивался, чтобы проверить.Только когда остановка исчезла с глаз, я швырнул розочку в кусты. Я неуклюже шагал по спальному району, где все окна будто те, из которых на меня смотрела Джульетта. Заглядывал я, наверное, в каждое, блуждая среди пятиэтажек, мимо детских площадок и палисадников. Бабки на скамейках следили за мной коршунами, поэтому я ни у одного дома не задерживался. А в груди всё сильнее щемило. Отблески рыжего солнца встречали меня в стёклах старых балконов. Из форточек выглядывали коты, кое-где можно было разглядеть кухонную утварь или занавески, люстры в темноте на фоне белого потолка... всё это осколки, по которым я пытался собрать то, чего никогда не найду. Тебя. С этой мыслью я сдался и вышел на «конечную». Там над пустыми скамейками нависал древний совковый продуктовый, теперь расклеенный объявлениями и рекламой. Ветер трепал бахрому дурацких отрывных номерков, предлагая мне продать волосы. Дорого. Я сел на скамейку и выдохнул. Всё. Идти больше некуда. Если бы только я правда знал, где тебя искать. Но я загнал себя в угол. И теперь остаётся только ждать автобуса, сесть в один из этих прогнивших ЗИЛов, где меня стиснет толпа старух, которые не дают открыть окна даже в адское пекло. Там я провалюсь, наконец, в бессильную дрёму, пока этот кашляющий выхлопами, дребезжащий монстр беспощадно отменяет весь путь, который я прошёл к тебе — и в напоминание останутся лишь стёртые в кровь ноги. Может, хотя бы в этот раз я пропущу все остановки, но так и не проснусь на конечной, задохнувшись этим спёртым металлическим воздухом. Меня не ждут дома. Ждут кого-то другого. Раз за разом надеются, что сегодня в дверь зайду не я, тот человек. Шепчут молитвы, пока я притворяюсь спящим. Ходят в церковь поставить одну свечку на двоих: ему за здравие, мне за упокой. Можно, конечно, остаться и здесь. Сидеть на лавочке, в надежде случайно встретить тебя на остановке. Бродить по городу, заглядывая в каждое окно в поисках твоего образа. Но если бы ты только знал, что я пришёл сюда, к тебе… если бы увидел меня из окна, скажи, ты бы улыбнулся? Или посмотрел на меня с презрением? Я вдруг увидел, что рядом, в пыли, окурках и шелухе от семечек сидит бродячий пёс. Щурится на солнце, иногда посматривает в мою сторону, громко дышит, высунув язык. — Ты здесь откуда?.. Я положил руку на его горячую макушку, он принялся радостно вилять мне хвостом. Потом из продуктового вышел кто-то с пакетом. Пёс подорвался и оставил меня ради мимолётного обещания наживы. А я долго провожал его взглядом, пока он не пропал за углом. Потом я зачем-то опустил руку себе на макушку. Закрыл глаза, погладил волосы, представляя тебя напротив. Улыбаешься хитро, ямочки на щеках. Я не был наивен, правда. Отец развеял мои иллюзии недавно. Он сказал: «Ты стал таким, потому что Бог решил наказать меня за ошибки». Ага… спасибо, пап. Я не верю в твоего бога. Я верю в мальчика, который посмотрит на меня из окна и улыбнётся. Жаль, что он тоже не слышит моих молитв.