Бог из окна

Сложно поверить, но в то время я думал, что у меня есть гордость. Одиноко слонялся по улицам ночами, как бездомная собака в поисках ласковой руки. Твоей руки, ладно. То и дело избегал пьяных компаний, для которых я один ходячий призыв к насилию: худой, патлатый, избирательный в одежде. Я знал, что они мотыльками собираются у круглосуточных магазинов или у фонарей в парке. Умел определять их передвижения на слух, резко сворачивать и уходить во дворы. Некоторые учились со мной в одной школе и знали меня в лицо, даже когда я их не знал. У этих найдётся еще больше причин поломать мне рёбра. Нет, я мог бы сидеть в сохранности душной бетонной коробки, слушая их гиенообразные крики только через открытую форточку. Но мне было тесно в квартире даже ночью. Поэтому я раз за разом напяливал кеды и настырно шёл навстречу криминальной статистике. Я не был наивен, правда. Отец давно развеял мои иллюзии, ещё когда я поступил в музыкалку лет в восемь. Он сказал: «Как-то здесь мальчик шёл с занятий, и его окружили хулиганы. Но пацан не растерялся, взял свою скрипку и повыбивал им все зубы». Ага. Спасибо, пап, я играю на фортепиано. Но слоняться без цели, помимо «разогнать бунт в крови», я тоже не любил, и обычно брал курс на дамбу или кладбище. Два этих места замыкали город с противоположных концов, дальше идти просто некуда. На кладбище меня ждали всегда. Дедушка был единственным родственником, который сохранил мою детскую привязанность. Вероятно, потому что умер ещё до того, как я успел пойти в школу. Ему легко было не осуждать меня, из могилы-то. А мне — помнить его ласковым и чутким — ещё легче. Сейчас я у него редко бываю. Есть вещи, о которых я не могу поговорить даже с выцветшей фотографией на кресте. Сегодня ноющие от бесцельного шатания, готовые сдаться ноги привели меня к дамбе. Я вскарабкался по бетонному склону, перелез через липкое от грязи заграждение и потрусил через дорогу, опасливо озираясь. Ночью машины здесь бывают нечасто, но я смотрел «Пункт назначения» и не доверяю асфальту в принципе. Торопливо перемахнув через еще одну ограду, я встал на шершавые бетонные плиты и меня тут же омыло чувство безопасности. Чувствуя каждую неровность под подошвами стоптанных кед, я практически съехал по склону к воде и присел полоскать руки, пока не начало сводить пальцы от холода. Пришёл. А дальше? Взгляд уткнулся в носки рваных пыльных кед — вот они, все мои верные друзья, правый и левый. Вчера отбивал их у матери с её «пора отнести на помойку». Она всё равно это сделает зимой, втихомолку. Честное слово, глядя на воду хотелось утопиться, но глупее смерти в этом городе не придумаешь. Остальные ребята прыгают с двенадцатиэтажки. Каждый раз потом к выходу на крышу приваривают всё новые и новые прутья, а я до сих пор в них пролезаю. Даже обидно, упущенная возможность. Вдруг нащупал что-то под рукой. Повернулся — на бетоне облупленной краской сердечко с инициалами «С + В». Я криво и болезненно ухмыльнулся, взял камушек неподалеку и принялся колупать плюс, чтобы из него получился минус. Будет смешать, но не взбалтывать. Тошно было от мысли о тупых парочках, которые даже сюда, в мой скорбный угол, приходят померзнуть на этом дибильном бетоне у сраной воды. Рука будто сама яростно дернулась, швыряя камушек, и тот булькнул, отправляясь на дно водохранилища. В такую грустную минуту само подумалось о тебе. Просто невыносимо хотелось, чтобы ты был рядом. Невольно повернулся направо. Ты где-то там, в другом городе на противоположном конце дамбы. Прямая дорога по трассе. И тебе тоже никогда не спится по ночам. Взгляд на небо вызвал у меня глупую улыбку. Два, может, три часа ночи и восемнадцать километров, чтобы пройти. Расстояние казалось нелепым. Я всегда переоценивал себя и не умел остановиться. Ты ведь там. Настоящий, тёплый. А отчаяние страшнее голода. Я вернулся на дорогу с новой дрожью в коленках и пошёл по встречке, с самого края, у омерзительно грязного забора, то и дело озираясь. Уже тогда я имел две встречи с капотом. А ещё знал: бог любит троицу и не любит меня. Но машин не было. Никого не было, лишь кровососы, которые слетелись от воды на бредущий мимо кусок мяса. На ходу я то и дело подпрыгивал, с матом хлопал себя по ногам, словно в причудливом народном танце. Представлял, как встану под твоим окном в оранжевом свете фонаря. Кину камешек-другой. А может, ты и так будешь сидеть на подоконнике, подставляя лицо свежему ночному воздуху? Ты сначала не поверишь глазам, что это я внизу. Моё лицо, ладони, ступни, грудь заполыхают, переполняясь беспокойным электрическим теплом. Я улыбнусь тебе, переминаясь. «Ты здесь откуда?!» — представляю твой голос. Улыбаюсь. Танцую. Где я только взял эту фантазию?.. А. В последний раз, когда ходил гулять с невольным приятелем, он затащил меня под окно к своей девушке. Я настолько растерялся от наглости, что согласился подсаживать его, а потом долго пялился снизу, как они целуются и воркуют. Вспомнил, как девчонка смотрела на меня тогда с высоты первого этажа, из окна своей хрущёвки. С таким презрением. Не знаю, чем я вызвал подобное у этой Джульетты с района. Вместо неё тут же представил, как ты будешь на меня смотреть. Зудящие от укусов конечности опять вспомнили электрическое тепло. Лицо всё красное, наверное. Когда ты рядом, я как счастливый бабушкин обогреватель, разве только не трещу. Ты это знаешь, поэтому хитро улыбнёшься мне, и у тебя появятся ямочки на щеках. Часа через два ноги меня ненавидели, а я ненавидел их в ответ. Но мы продолжали двигаться вперёд, хотя небо уже стало разливаться глубокой синевой. Я узнавал рассвет задолго до того, как он придёт, и смотрел в небо с мольбой. Прошу, пожалуйста, темнота, задержись ещё немного. Ночь — заклятое время, когда взрослые превращаются в тыквы, а мы наоборот становимся собой. Если успею до того, как проснутся твои родители, у нас будет... хоть двадцать минут. Да хотя бы тебя увидеть и всё! Ладно, честно: я просто не хотел, чтобы эта ночь утонула в одной, вечной, которая была всё время до этого, в которой я томился в одиночестве и лез на стенку, пока не вырубался утром от бессилия под глупое чириканье птиц. Вообще-то я любил быть один. Всегда. Скорее, нуждался в этом. Может потому, какие люди всегда меня окружали. Ведь с тобой я хотел быть сильнее, чем один. А идти оставалось ещё так нестерпимо долго. Быстрее не получится, мои ноги и так всегда глотали два метра в секунду. Они не привыкли кого-то ждать. Когда я шёл куда-то с матерью, она всегда хватала меня за руку, чтобы не убегал. Я это ненавидел, но боялся обидеть её, выворачиваясь под каким-нибудь удобным предлогом, на ступеньках там или на пешеходном. Ещё не светло, но небо уже, как поспевающий на глазах плод, становилось лиловым. Не успею. В отчаянии я сорвался на бег, поднимая пыль, нагребая в кеды песка и мелких камней. Пролетел пару дорожных знаков, но дорога здесь ползла вверх, наполняя каждый метр тяжким преодолением. Воздух драл глотку, сердце громыхало в уши, пот заливал спину и лоб. Пробегу, сколько смогу, плевать. Небо снова потемнело — это не солнце сжалилось, просто атлет я не то что бы. Зато выбежал на асфальт: для обочины стало слишком узко. Барабан пульса в ушах перебил резкий гудок. Я застыл. И заметил тёмное пятно перед собой: навстречу летит машина. Только и успел перепуганным котом запрыгнуть на липкий заборчик верхом. Машина, не прекращая сигналить, сошла на другую полосу через двойную сплошную и по встречке пролетела мимо. Волна жара прошла через горло и ударила мне в макушку: — Мудак! Фары включи! Я только потом подумал, что местные ребята с удовольствием могли бы остановиться, чтобы объяснить мою неправоту. Ночью здесь меньше ста не катаются: с ветерком, окна открыты. На дрожащих ногах спрыгнул на асфальт. Согнулся, упираясь в колени и глотая воздух. Чуть отдышавшись, задрал голову и посмотрел на небо. Оно будто в ответ, свысока. Презрительно. Показал фак. Просто наверх куда-то, солнце-то ещё за горизонтом. Пить хотелось кошмарно, боль колом встала под ребро. Злой огонь страха щекотал живот, заставляя каждый мускул деревенеть. Меня бы вывернуло прям здесь, но я ничего не ел перед выходом. Повезло, можно сказать. Хотелось упасть. Лечь и сдаться. Я посмотрел назад, на проделанные полпути. В голове пульсировало «не успел». Недостаточно прошёл. Но этого недостаточно в то же время слишком много, чтобы возвращаться. Только не назад. И я медленно, жалко поплёлся дальше. Не чувствуя под собой ног, вскарабкался последние шаги, пока дорога не стала уходить вниз. Всё прикидывал, можно ли засчитать третий раз, когда я уклонился от железной смерти на дороге?