Вино в твоих ладонях

Ариадну будит стоящий в деревне гомон: все радуются наконец прибывшему кораблю — величавому палубному пентеконтору. Афинские моряки выносят на берег несколько ящиков своих товаров, и рыбаки спешат расстаться с накопленными деньгами в обмен на все самое необходимое. Люди тащат все подряд: и посуду, и еду, кто-то даже корову себе выторговал и теперь тянет за поводья в сторону хилого хлева. Видимо, афиняне куда больше осведомлены о жильцах Дии, чем критяне. Ариадна стоит на пороге лачуги, наблюдая за людской возней. Один моряк встречается с ней взглядом, и она поспешно отворачивается. — Спрячься, — Ия хватает ее за руку и заводит обратно в лачугу, укрывая от любопытных глаз. Кто-то даже в окно заглядывает, поэтому Ариадна жмется к стене, пока Ия копается в корзине возле своего ложа. — Скрой свои золотые одежды. — Она вручает Ариадне сверток с обычной туникой наподобие той, что носит сама. — Эти моряки не трогают нас, но какое им дело до бедной маленькой деревни? А ты — совсем другое дело. Она несомненно права. Ариадна благодарит женщину от всего сердца и меняет свое одеяние на простую льняную ткань. Можно бы спрятаться здесь, чтобы не привлекать чужого внимания, но Ариадна беспокоится, как бы не накликать беду на Ию и ее семью. Дионис обещал вернуться до отплытия, но если он не вернется… Зачем ей куда-то плыть? Ариадна решает вернуться в лес. Она пытается идти тем же путем, что и в прошлый раз, чтобы найти реку. Ариадне страшно, что Дионис вернется в деревню раньше, и они разминутся. Но если она не встретит его, уж лучше остаться на острове с рыбаками, когда корабль покинет берег. Тем более, что сын Ии явно не против нового женского присутствия в доме: его жена умерла от хвори, а одной бабушки шестерым детям мало. И он ведь оказался очень добрым, и улыбается совсем как Дионис, но… Драгоценный тирс в руках кажется теплым. Ариадна ступает по мягким травам, и те будто тоже стелются под каждый ее шаг, как с Дионисом. Шум реки уже близко. Цветут запоздалые анемоны алыми пятнами по земле, а каштаны и ясени, соединив свои кроны, прячут беглянку от палящего солнца. Вот он, тот самый брод. Ариадна смотрит на быстро бегущую воду: нет, она не пойдет через реку. Разбрасываться своей жизнью больше не хочется. Отчасти поэтому Ариадна поспешила сбежать из деревни, едва почуяв опасность. Вот бы клубочек свой сейчас бросить, чтобы нить путеводную протянуть. Она решает идти вдоль реки в самую глубь острова — так меньше шансов заблудиться и всегда можно вернуться назад. И страшно немного, но река ей сама вместо нити, ведет вперед, петляя между гряд к возвышающейся впереди горе. А там в низине возле водопада действительно он. Сидит, прислонившись спиной к большому камню в человеческий рост, даже дремлет как будто бы. Ариадне хочется окликнуть Диониса, но почему-то страшно. Она ускоряет шаг и останавливается, только когда расстояние между ними становится совсем маленьким. Дионис открывает глаза, смаргивает удивленно, будто не верит, что перед ним она. Он выглядит уставшим, обессиленным даже. И глядит так странно, словно наглядеться не может. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Дионис, губы его, наконец, трогает улыбка. — А что здесь делаешь ты? — Ариадна, наконец, опускается на корточки рядом, чтобы глаза их были на одном уровне. — Дух перевожу. А это, кстати, одна из моих «матерей», — Дионис ласково трогает ладонью камень за своей спиной, чуть похлопывая. — Ореада, вырастившая меня. — Она не показывается из-за того, что я рядом? — Ариадна чуть закусывает губу, поднимая на камень взгляд. — Нет. Она никогда больше не покажется. Гера навсегда обратила ее в камень. Гера?.. Небось, она и на нимфу ту безумие наслала, заставив съесть их новорожденную дочку. Среди людей вообще ходит много баек о том, как Гера наслала безумие и на самого Диониса, отчего он потом и сводил-то людей с ума. Спросить бы его и об этом как-нибудь, но не сейчас. — Корабль скоро отправляется, — Ариадна не знает, как выразить свое сожаление об ореаде, но та хоть и камень, наверняка по-прежнему слышит все, видит, понимает и чувствует. Поэтому Ариадна почтительно кланяется, когда Дионис поднимается с земли. Вода шумит, падая точно с небес — в высоте над горой мерцает радуга, и она же мерцает в водяном полотне, раскинутом по камням. Красиво, что аж дух захватывает. — У меня есть кое-что для тебя, — Дионис вынимает из-за пояса тонкий синий шарф, и сердце Ариадны пропускает удар. — Откуда? Дрожащими руками она касается полупрозрачной ткани, подносит к лицу — все еще чувствуется запах Астерия. Это правда тот самый шарф афинянки, которым он так дорожил. Даже пятнышко на том же месте, все как Ариадна помнит. — После отбытия Тесея, твоего брата погребли как полагается. Я сомневался, что найду его душу в Аиде, но все-таки он больше был человеком, чем зверем. Ариадна повязывает шарф на руку, как делал это Астерий, длинный синий край свисает и колышется ветром. — Он просил передать тебе, что… ему больше не больно, и чтобы ты не плакала по нему. И что он отдает тебе это, потому что наконец свободен. Сложно осмыслить все так сразу. Ариадна прижимает руку с шарфом к груди, не понимая, качает головой, не в силах поверить. — Но как ты попал в загробное царство? — Скажем так, его хозяйка когда-то давно наделила меня особыми… привилегиями. Но все потом, сейчас поспешим, мы и так потеряли много времени. Будет совсем нехорошо, если корабль уплывет без нас. В деревню они возвращаются гораздо быстрее, но небо все равно успевает изменить свои краски с голубых на пурпурные. Корабль как раз готовится к отплытию, они поднимаются на палубу едва ли не в самый последний момент. Ариадна машет рукой смотрящей на них с берега Ие, пока Дионис договаривается с моряками — те забирают все купленное им у рыбаков в обмен на место под тентом и огромный пифос вина. — Садись, царевна, я готов к твоим вопросам, — Дионис приглашает ее под широкий тент, который к тому моменту освобождают моряки и торговцы. Ариадна успела заметить, что Дионис совсем нетребователен, когда дело доходит до удобства, так что вряд ли ему так уж нужен этот тент. Но он определенно сторонится людей. И это прямо-таки вызывает вздох облегчения. Моряки по-прежнему настораживают Ариадну, хотя с появлением Диониса они вовсе перестали обращать на нее внимание. — Все, я больше не могу, я слишком долго был без вина, — он садится в обнимку со своим свежим приобретением. — Долго? Сколько же? — В Аиде у всех время тянется по-своему, совсем не так, как здесь. Так что несколько лун точно. Несколько лун?.. И как он не забыл о ней за столько времени? Ариадна смотрит на шарф на запястье. А ведь Дионис, возможно, спустился туда из-за нее. Если так, то это слишком великодушно с его стороны… Нет, не стоит себя тешить. Это же бог. Наверняка у него были другие причины: ей даже страх померещился, когда он уходил. — Так как ты попал в Аид, мой господин? — Она садится на одну из подушек напротив, пока Дионис увлеченно осматривает пифос. И покрутит его, и принюхается — прям медведь, добравшийся до медовых сот и еще не решивший, с какой стороны укусить. — Да перестань ты звать меня господином, — он отмахивается, но на вопрос отвечать не спешит. Откупоривает пифос, сосредоточенно водя носом. — Хм, прамнийское . Что ж, неплохо. — А ты меня перестань звать царевной. Дионис на мгновение отрывается от жадного созерцания своего сосуда, чтобы весело усмехнуться. — На острове есть спуск в Аид. Для меня. Персефона всегда за мной приглядывала, — говорит он. — Когда-то она даже вывела мою мать — Семелу — из Аида, чтобы я мог… узнать ее. Пожить с ней. Жаль, человеческая жизнь коротка, но я был счастлив те годы. — Чуть подумав, Дионис добавляет: — Если так подумать, в некотором смысле Персефона — тоже моя мать. Как все запутано. И царевна Семела, и Персефона, и та ореада еще. Интересно, Геру тоже можно назвать его матерью? Или Зевса. Ариадна не удерживается от смешка, вспомнив самую популярную легенду о рождении Диониса. — Я слышала байки про рогатого младенца, которого Персефона родила от Зевса, обернувшегося змеей. Даже монеты видела. Неужели он и с дочерьми своими?.. Но сперва надо спросить о другой байке, менее забавной. Ариадне всегда было не по себе, когда родители сношали собственных детей, и думать, что у богов, которыми все восхищались, такое в порядке вещей, было не очень-то приятно. Дионис машинально трогает свою голову от упоминания о рогах, будто проверяет, нет ли их там. А затем принимается разбавлять вино водой в кратере так сосредоточенно и скрупулезно, что Ариадна не может отвести глаз. Отмеряет нужное количество воды черпаком, вливает вино тонкой струйкой по стенке. Ей почему-то нравится и такой Дионис. — У Зевса есть слабости, и детей его — половина Греции, не меньше. Но нет, своих дочерей он любит только как дочерей, — возражает Дионис, качая головой, и разливает получившийся напиток в две чаши. — Это выдумки людей. К тому же Персефона хранит верность Аиду, даже когда живет на Олимпе. И сам Аид ко мне благосклонен. Скорее уж он был моим «первым» отцом. А как они там развлекаются… Аспидом ему обернуться точно нетрудно. Такая версия устраивает Ариадну больше. — Кислое, — слегка кривится она, испив вина из поданной Дионисом чаши. Ариадна честна, будто и забыла уже, что вместо виночерпия вино наливал ей бог. Дома ей, если позволялось выпить что-то такое, всегда больше нравился мед и сладкие вина, кислых она избегала. Тесей опоил ее самым сладким вином, какое нашел во всем Крите. — А ты что хотела? У этих ребят с винами и так дела не ахти, мне обещали дать лучшее, что у них есть. — Я мало что смыслю в этом, — она виновато пожимает плечами, но чашу не отставляет, продолжая пить. Рот постепенно привыкает к кислоте, и скулы уже так не сводит. И… Как странно. После сладкого всегда кисло во рту. А от кислого вина послевкусие наоборот почему-то сладкое. — А как же все те легенды о том, что Зевс вырезал тебя из бедра и вообще, можно сказать, роди… — Ни одному сатиру не под силу разобраться в хитросплетениях божественных судеб, а баек о нас ходит и того больше, — Дионис уже полулежит, подперев голову рукой, и потягивает вино, смотря вдаль. — Больше верь. Так мне в детстве нимфы рассказывали, что сначала я родился у Персефоны, потом меня растерзали титаны, зажарили и съели, а из уцелевшего сердца каким-то образом сделался я — уже во чреве Семелы. От услышанного Ариадна опрокидывает в себя чашу залпом, высоко воздев тонкие брови. — Теперь я начинаю понимать, откуда у вакханок такая тяга к человеческим жертвоприношениям, — вино наконец ударяет в голову, и все вокруг начинает раскачиваться на волнах куда интенсивнее, чем раньше. — Тебе знакомы таинства вакханок? — Дионис с удивлением подливает еще вина: и себе, и ей. — Довелось видеть однажды. Мы с братьями потом до следующей полной луны спать спокойно не могли. — Вам повезло. — Что-то незаметно, — Ариадна нервно посмеивается, но снова к чаше не прикладывается (хоть и хочет), решая, что стоит повременить. — Вам повезло, что вы остались живы. Таинство дионисийских мистерий ревностно охраняется. Ариадна даже не удивлена. Она запросто могла себе представить, что если бы их с братьями заметили вакханки, каждого постигла та же участь, что и разодранного юнца. — Почему такие варварские обряды до сих пор существуют? И ты… ты ведь совсем не такой, — она мотает головой, наконец решаясь спросить то, что так долго было на уме. — Почему вообще кому-то в голову могло прийти поедать людей в твою честь и устраивать эти чудовищные оргии? — Это я с тобой не такой. Ты же не знаешь, каким я был и что делал сотни лет назад. Если бы не вино, Ариадна бы замолчала и никогда, никогда и ни за что больше не подняла бы эту тему, от того как снова одиноко выглядел Дионис, и как лжива была его натянутая улыбка. — А что ты делал? Но Ариадна пьяна. И ей видится правильным узнать правду здесь и сейчас. Чего он все это в себе держит? Она вон сколько всего ему рассказала, и про брата, и про Тесея, про все вообще. Пусть тоже расскажет! —… Человеческая девочка, ты слишком любопытна, — Дионис косится на нее с неодобрением. — Сначала сам споил меня, а теперь недоволен, что я любопытна. Какое лицемерие, — Ариадна растягивается перед ним на животе и подпирает обе щеки ладонями. Хмурит брови, недовольно и даже почти сердито. Задранными вверх лодыжками качает. — Да ты и в трезвости не лучше, — теперь их лица так близко, что Дионис опускает чашу от невозможности сделать глоток. — И вообще, то ты смеешься над тем, что я всему верю, то говоришь такое, — а Ариадна все никак не успокаивается и продолжает. — Я не смогу узнать, какие из россказней правда, если ты сам мне не скажешь. — Тысячи греков как-то справляются и без этого. — Какое мне дело до тысячи греков? Ты сам предложил мне идти с тобой, как минимум одно это значит, что я в сравнении с ними — особенная. И я хочу знать… — У тебя самомнения больше, чем у всех твоих братьев вместе взятых, — качает головой Дионис. Но в нем нет ни злости, ни угрозы, поэтому Ариадне совсем не страшно. Он кладет ладонь свободной руки ей на затылок, путается в черных волосах, и Ариадна чувствует кожей каждый его выдох. — Но разве я не права? Вместо ответа Дионис ее целует.