Вино в твоих ладонях

На следующий день начинаются приготовления к свадьбе. Дионис в покоях готовит нектар способный лишить его бессмертия, и отгоняет назойливых слуг. Те то вино принесут, то царские одежды, то корзинами с фруктами да цветами всю комнату уставят. И так весь день. Ариадну еще на рассвете забрали для всяких предсвадебных обрядов, так что они не виделись. Откровенно говоря, в Кносском дворце не понимали, как правильно провести свадьбу бога с царевой дочкой. Посему Дионис объявил, что свадьбу справлять должно на самой высокой горе Крита — поближе к богам. Такой была избрана Ида, так что теперь слуги готовили повозки и собственные ноги к долгой процессии. Ночь выдалась без сна. Дионис тоже готовился — главным образом морально. Ему все еще казалось, что он совершает огромную ошибку и что настолько огромных ошибок он еще до сих пор не совершал. А потом на рассвете он увидел Ариадну. В белоснежном свадебном одеянии, с покрытой головой — она все еще печальна, но так хороша, что от сомнений совсем ничего не остается. Спускается к нему в окружении своих подруг и служанок, звенят на ногах и руках золотые браслеты — искусно вырезанные листья лавра качаются в такт каждому шагу. Пояс на талии — янтарные бусины ягод рябины и ветви из тонкой телячьей кожи. Не хватает только венца. Они садятся в повозку, и вот уже свадебная процессия отправляется в путь, а Дионис все никак не может отвести взгляда от Ариадны. — Почему ты так смотришь? — спрашивает она. — Ты красивая. А он отвечает просто и без лишних витиеватых речей. Тогда Ариадна нежно улыбается и чуть касается ладонью его плеча. — Это ты так разукрасил колесницу? — Нет, ты что. Твои слуги мне и пальцем пошевелить не дали бы. Их воля, они и с ложки меня бы кормили. Дионису нравится, как Ариадна относится к нему. Без страха и раболепного подчинения, без лести — так, словно знает целую жизнь. Мало в Греции женщин, позволяющих себе так общаться хотя бы с отцами или братьями. Даже среди цариц. Она никогда не заискивает перед ним. И дерзости или наглости в ней тоже нет. Ариадна опускает голову к бордовым розам, украшающим повозку, будто принюхивается. — Правда, что розы расцвели из крови ранившей себя Афродиты? Почему? — спрашивает как всегда с детским любопытством. Она вообще по сути своей до ужаса любопытная. Все ей расскажи, покажи, объясни. Но болтать с Ариадной о растениях и цветах Дионису нравится. Особенно наблюдать горячий интерес во взгляде и оживление — печаль всякий раз исчезает, будто и не было ее совсем. — Не знаю. По легенде Афродита пыталась пройти через заросли терновника, чтобы проститься с возлюбленным своим Адонисом. — Как жестоко, — Ариадна пожимает плечами. — Адонис этот в них души теперь наверняка не чает. А я вот не очень люблю розы. В некоторых уголках Греции до сих пор чтят Адониса чуть ли не наравне с Персефоной, думают, что он воскресает каждую весну и лето, в некоторых его давно забыли, остались только обрывочные бессвязные упоминания, как в Кноссе. А Дионис даже не знает, существовал ли Адонис когда-нибудь на самом деле или же это люди придумали красивую сказку. Количество любовников Афродиты может посоперничать с количеством любовниц Зевса, поди разберись тут. — Еще я слышала, что это ты их наделил шипами. — Красота нуждается в защите, — а вот это уже ближе к правде. Дионис создал много цветов и растений, сам. Ему стоило лишь приложить чуточку усилий и дать волю фантазии, чтобы получить что-то новое из ничего. А иногда коснуться уже существующего, чтобы что-то добавить. И вот теперь он собирается отказаться от этой силы навсегда. Дионис кладет руку на обод колесницы и розы медленно оборачиваются белоснежными ромашками под восхищенный вздох Ариадны. Красные лепестки скручиваются, сворачиваются, чтобы заново расцвести тонкими сияющими лучами. — Так тебе больше нравится? Она улыбается широко и радостно, смеется, несмело трогая обновленные цветы. — Спасибо. Дионис не может без природы, он сам — природа. Иногда щедрая, иногда дикая и хищная. Ему страшно отказаться от этого, страшно потерять связь. Но с другой стороны, если он станет человеком, разве природа от этого поменяется? Не окажется же он в беспросветной каменной пещере вдали от нее, в конце концов. Он все еще сможет выращивать виноград — возделывать почву правда придется руками. Сможет создать и что-то новое — так цветы разных расцветок можно опылить вручную, получив совершенно другие цвета. Ни боли больше не будет, ни постоянного страха, ни криков очнувшихся утром людей — в крови и ужасе. Да, он потеряет власть что-то менять мановением пальца в природе и людских жизнях, но он все еще будет в силах влиять на собственную. Возможно, над своей жизнью Дионис получит даже больше власти, чем есть у него сейчас. Одна остается небольшая проблема. Дионис оборачивается, чтобы посмотреть на идущих позади людей и еще одну — царскую — повозку. Как объяснить им потом, что он теперь простой человек, без дома и даже без собственного угла? Не кончится ли его людская жизнь на чьих-нибудь вилах в тот же день, как только начнется? Так. Нужно просто сохранить все это в тайне. Никто ведь не поймет, что именно он собирается выпить и зачем. — Не люблю я все эти столпотворения, — Ариадна, проследив его взгляд, тоже думает о процессии, но мысли ее совсем о другом. — Лучше бы мы поженились где-то тайком, без лишних глаз. Без всех этих шумных праздников и пиршества. — Где это видано — царевна, которая не любит праздники? — Кто бы говорил, ты и сам ведь отказался от ужина в свою честь. Я думала, уж кто-кто, а Дионис по прибытии в Кносс точно устроит пир на весь мир. — В моей жизни было слишком много пиршеств, — Дионис качает головой и сетует. — А я хотел, наконец, выспаться после этой бесконечной морской качки. На самом деле в его жизни было действительно слишком много пиршеств. Настолько, что он успел от них устать. И хуже всего, что почти всегда такие праздники заканчивались для присутствующих не самым лучшим образом. Разве мог Дионис допустить, чтобы это произошло и здесь — в родном доме Ариадны? С ее семьей и друзьями. — Но сегодня я не откажусь от праздника. Взгляд Ариадны почему-то снова грустнеет от его слов. Пусть и на какой-то короткий миг — она, встрепенувшись, почти сразу корчит недовольную мордашку и просит: — Пожалуйста, не позволь им заставить меня танцевать! Я ужасно не люблю этого, но отец заставляет танцевать для гостей всякий раз. — Так вот почему ты не любишь праздники. — Отец даже отдельную площадку во дворце для этого отстроил. Пришла очередь Федры, я туда больше ни ногой. Это наверняка очень красиво. Ариадна всегда двигается плавно и изящно, как ивовая ветвь на речном ветру, а в танце изгибы ее тела и вовсе сведут его с ума. — Теперь ты будешь танцевать только для меня. Она смаргивает и смущенно опускает ресницы. Дионис замечает уголок синей повязки из-под подола туники — надо же, Ариадна надела ее даже на свадьбу. Как все-таки много для нее значил брат. Для всех он — монстр. А для нее — несчастное дитя, отвергнутое всеми. Отчасти Дионис и сам был таким же отвергнутым. Когда он был совсем еще мал, люди гнали его отовсюду, и он бросался в воду к океанидам, лишь бы укрыться от пик их и стрел. Изгой с козлиными ногами, мерзкий выродок — вот, что кричали ему вослед люди. Потом Дионис научился вызывать у них зависимость — тяжелую, разрушающую разум и подчиняющую волю. Месть его оказалась несоразмерно жестокой. И не один десяток лет потребовался, чтобы осознать, что он наделал и скольких людей эта месть привела к гибели. От его дочери осталась одна только ножка: крохотная обескровленная пяточка. И он так хорошо помнил ее, помнил, как сжег все, что осталось. А сын стал худшим воплощением своего отца. Так с веками Дионис научился прощать. Всем свойственно допускать ошибки, но время ослабляет боль. Он простил Авру, подарив ее потерянному разуму вечный покой. Он простил людей. Он простил Геру, извратившую его сердце, разум и душу. Он не мог простить только себя. Смогла бы его простить Ариадна? Хотя бы за то, что отобрал у жениха, обманул, не сумел уйти, смирив чувства. Дионис не может сказать ей всю правду, потому что это будет больно, а она и так уже испытала достаточно боли. Но разве мог он спокойно наблюдать это проявление человеческой подлости и беспринципности? Девушка, которая так сильно захватила его ум, пьянела с каждой услужливо поданной ей пиалой, как продажная девка, но все еще противилась ухаживаниям широко улыбающегося Тесея. Она, наверное, понимала, зачем он это делает, но желание забыться, стереть из ума воспоминания об убитом брате, избавиться от всего ужаса оказалось сильнее. И он этим пользовался. А когда Ариадна уснула, Дионис все-таки вышел из укрытия. Тесей, было собиравшийся пристроиться сзади, испуганно отпрянул, и больше всего на свете хотелось тогда разорвать его, разодрать в клочки. Обратить сорной травой на худой конец. Но это был афинский царевич, сын Посейдона, слава которого шла впереди него самого. Любимец не только людей, но и богов. Поэтому Дионис дал ему шанс — уйти и никогда не попадаться более на глаза. Ариадна лежала на земле, не слыша ничего и не понимая, сон ее был крепок и Дионис сделал его еще крепче. Под ней был только расстеленный шерстяной пеплос. Ни льющаяся с небес вода, ни запахи мокрой травы не могли скрыть от Диониса такой знакомый запах дурмана Афродиты. Бедное человеческое дитя. Дионис сидел рядом, ивовые ветви сплелись над ними шатром, не пропуская ни капли дождя, и думал о том, как мало у людей власти даже над собственной жизнью. Кому-то достаточно принести Афродите жертву, чтобы влюбить в себя дочь своего врага. И она, противясь и не понимая собственных (или скорее чужих, навязанных) чувств, все равно пойдет следом и сделает все, как тебе нужно. Предаст любимого брата, за что возненавидит самое себя. Предаст отца и мать, свой дом. И, наверное, надо было рассказать Ариадне, но Дионис боялся, что это разрушит ее душу окончательно. Может быть, позже? Когда она будет способна отпустить ненависть к Тесею, не сломав себя, не потеряв человеческого лика. Ведь что толку жить в ненависти и жажде мести, если случившееся все равно не изменить? Это равносильно, что жить прошлым. Дионис предпочел утихомирить ее боль иначе. Он хотел, чтобы бедная Ариадна могла отпустить это и жить настоящим, зная, что душа ее брата спокойна. Зная, что — по чужой ли воле или своей — не сделала ничего ужасного. Что это действительно было нужно Астерию. Что зло тоже бывает во благо. А остальное неважно. Веками Дионис учился этому: отделять важное от неважного. Процессия продвигается по склонам горы: среди них проложена хорошая дорога, и отвесных мест не так много, но путь все равно неблизкий. Минула Идейская пещера, где когда-то рос Зевс, прячась от собственного отца. После шторма кое-где лежат сломанные ветви деревьев, а травы и камни блестят влагой. Сегодня солнечно и тепло. Они покинули Кносс едва ли не с первыми лучами рассвета, отправившись на запад, а теперь солнце обогнало их и лишь изредка, когда путь проходит по западной стороне Иды, ласкает лица. Дионис уже сам не рад своему выбору. Надо было просто справить свадьбу в Кносском дворце… Периодически он пьет вино, проклиная Аполлона, пить на солнце хочется даже богу, а каково тогда людям, идущим позади пешком? И Ариадне. Но Ариадна стойко держится весь день и на усталость не жалуется. Эта черта в ней очень понравилась Дионису, еще с того момента, когда они отправились в свое маленькое путешествие по Дие. Люди вокруг галдят точно огромная стая птиц, слышен смех, песни — все охвачены радостью. Только Ариадна не радуется. Держится до побелевших костяшек за обод колесницы, ни ромашки уже не вызывают улыбки, ничего. Дионис хотел бы мысли читать, но все, что он может — видеть потаенные сердечные порывы, глубоко спрятанные стремления. Касается ладонью щеки, чтобы она взглянула. Ариадна поднимает измученный взгляд, а в сердце ее обида, ненависть и тьма. И они накрывают ее с головой, затапливают, разрушают, кажется, еще чуть-чуть, и не останется совсем ничего. Такой же Ариадна была, когда Дионис нашел ее в реке, вернувшись в рощу. Правильно ли он поступает? Дионис не знает, но сердцу ее внушает покой. И тогда Ариадна, сделав глубокий вдох, чуть улыбается. — Спасибо, — благодарит его снова. — Не передумала? — А он снова спрашивает это. — Нет. Прекрати уже, не то я решу, что передумал ты сам. Она абсолютно очаровательна, когда улыбается так, заигрывает с ним, чуть коснувшись рукой и сразу же отстранившись. Дионис и рад бы передумать, но Ариадна не оставляет ведь ни единого шанса. — Дионис… — она впервые зовет его по имени, и он чувствует, как на лицо от этого ползет дурацкая улыбка. — Да? — Люди так любят тебя. Послушай, в их песнях звучит твое имя. Из-за меня ты станешь простым человеком, как же они тогда будут жить без тебя? Дионис смотрит на идущих позади людей, на то, как расточительно они осыпают камни под ногами увядающими цветами, прислушивается: люди и правда поют о нем дифирамбы. — А зачем я им? У них есть вино и есть они сами. Имя мое — только повод. Не так уж часто я приходил им на помощь, и еще реже они меня звали, моля о ней. А все остальное люди способны дать себе самостоятельно. Им на самом деле не нужен Дионис уже очень давно. Людям нужно оправдание, причина, многие лишь прикрываются служением ему, чтобы потакать собственным инстинктам. Он дал им вино, и они его полюбили. Вино, не Диониса. Имя его всего лишь тождество для вина. На соседнем склоне среди цветущего ясменника с блеянием пасутся овцы, по небу плывут барашки облаков, вспарываемые вышедшими на охоту орлами. Ариадна смотрит на них, но будто и не видит ничего. — Почему ты так много делаешь для меня? — В голосе ее снова слишком много надежды, до отчаяния практически. А Дионис все равно не может сказать. Так вот, значит, какая она — любовь. Выходит, нет никакой разницы: жена это твоя, дитя, отец или друг. Ты просто хочешь сделать этого человека счастливым, оградить от бед и печалей. Быть с ним. Видеть улыбку на губах и слышать смех. Только тогда ты счастлив и сам. Каждый раз, когда Ариадна улыбается, Дионис пропадает. В мире нет ни одного человека прекраснее, и вряд ли дело в одной лишь внешней красоте. — Потому что мне так хочется, — уклончиво отвечает Дионис. — Из прихоти? Опять про прихоть. Задело ее это, что ли? — Что ж, — он вздыхает, — наверное, это можно назвать и так. Чем выше, тем холоднее. Они минуют одно плато, добираются до второго, кое-где виднеется снег. Дионис не видит смысла подниматься на самый высокий пик и приказывает остановить колесницу. Под ногами множество златоцветов, пробившихся меж камней — качают своими бело-золотыми головками. И как они только выживают здесь? Вокруг, что есть глаз — люди. Кносская знать собирается на плато, но то не может вместить в себя и десятой части собравшихся. По склонам — сотни людей, а у подножия горы в самом низу от голов их черно. К горе Ида, наверное, стекается сейчас весь люд Крита, в надежде хотя бы краешком глаза узреть жениха и невесту, услышать все последние вести. Вдали из прорези облаков виднеется Северное побережье и море. Где-то там неподалеку и Кносс, но Дионис не хочет искать. Сердце его охватывает тревога. Отец и мать Ариадны благословляют их, но он почти не разбирает людских речей. Ариадна, поклонившись, покорно стоит рядом. А потом все расступаются, оставляя их в центре друг против друга. Ариадна молчит, смотрит странно, и Дионис совсем ничего не слышит в ее сердце. Пустота и холод, морозящий плечи. Она держит в руках чашу для нектара и выглядит будто искусное изваяние, неживое и равнодушное. Дионис только было собирается поднять сосуд с нектаром, как за спиной раздается треск, хлопок, возбужденные возгласы, а потом все разом накрывает тишиной. Он оборачивается, чтобы встретиться взглядами с тем, кого ну совсем не ожидал сейчас увидеть. Клубы дыма рассеиваются, а в них стоит Гера. Золото глаз ее пронизывает насквозь, люди вокруг падают на колени, кто-то за голову держится, уши зажимает, кто-то дрожит, хватая воздух ртом. Воздух будто бы давит на них сверху. Она делает несколько шагов навстречу, и Дионис невольно выступает перед Ариадной, которая, уронив чашу, вся сжимается от страха, поняв, кто почтил их присутствием. Дионису и самому-то становится жутко. — Матушка… — Не зови меня так. — О Гера великая и прекрасная точно солнце? — Он пытается пошутить, видя, как Гера в негодовании хмурит свои тонкие острые брови. Она закатывает глаза, будто пытается утихомирить зарождающийся в груди гнев, и вздыхает. Люди потихоньку приходят в себя и наблюдают, совсем не дыша. Это удивительная женщина. Непременно вселяющая ужас в каждого, даже в самого Зевса, но удивительная. При всей своей обиде Дионис не может отрицать, что втайне всегда восхищался ею. — Ты столько лет боролся со мной, чтобы получить свое место на Олимпе, а теперь готов все отринуть ради человека? Смотри, пожалеешь ведь. Уверен ли ты, что действительно хочешь именно этого? Гера говорит, и на сердце Диониса становится еще тревожнее. Она будто знает что-то, чего не знает он сам. И он ведь и так сомневался все это время, а теперь… Если даже Гера пришла, чтобы отговорить его и предупредить, он точно совершает ошибку. — Да, я уверен, — но Дионис упрям и не собирается отступать. Он уже взвесил все и решил для себя. Если смерть его встретит прямо сегодня, пусть так. — Хорошо. Тогда… — Гера подходит еще ближе, чтобы протянуть Дионису сверток белоснежной ткани. — Это дар. От Гефеста. Прими его и мое благословение вместе с ним. Она смеряет Ариадну долгим взглядом и та, осмелев, поднимает голову. Получить благословение от Геры в день свадьбы? Это, конечно, что-то, но Дионису видится подвох. Он принимает сверток, а Гера, усмехнувшись, добавляет: — Я благословляю ваш брак. Пусть он будет долгим и счастливым. А потом растворяется в воздухе, будто и не было ее. — Лучше бы с отцом передал, — ворчит Дионис, разворачивая ткань. От разговора с Герой и ее благословений ему дурно, но Гефест из всех братьев всегда был ему самым хорошим другом (в отличие от высокомерного Аполлона), так что дару он рад. Под тонкой материей оказывается удивительной красоты венец с индийскими зелеными каменьями. Ариадна вздрагивает, когда он осторожно поднимает белую фату — по всем традициям это принято делать уже дома у мужа, наедине друг с другом, но поскольку дома у Диониса теперь нет, а люди вокруг ему безразличны, он снимает с Ариадны фату прямо здесь. Сейчас ее лицо уже куда более живое, но во взгляде таких же зеленых, как эти драгоценные камни, глазах читается что-то донельзя горькое. И еще страх. Разбитая чаша лежит под ногами. Пусть это будет к счастью. Дионис надевает венец ей на голову, Ариадна закрывает глаза. Поцеловать бы ее сейчас, успокоить, но сперва нужно сделать кое-что другое. — Подставь ладони. Она протягивает руки, складывает ладошки лодочкой, понимая, чего он хочет. Сверкающий нектар оказывается ничем иным как вином — лиловой струйкой льется в ее ладони. И Дионис, склонившись, припадает к ним. Он и правда хотел этого. Не колебался ни мгновения, не мешкал. Отстраняется, на губах все еще горькая сладость нектара. И в теле будто бы ничего и не меняется, только кожа холод чувствует намного сильнее. Или это просто ветер поднимается? Ариадна медленно опускает руки, растерянно наблюдая, как остатки нектара стекают на камни. Дионис проводит над ними рукой и ничего не происходит. Вот и все. Он больше не бог. Даже слабее, чем был в детстве. — Дионис! — неожиданно, кто-то окликает его. Дионис оборачивается, наблюдая, как один человек выходит из толпы вперед. Люди расступаются, пропуская его, тянут руки, чтобы коснуться, и восклицают: Тесей! Это же Тесей! Страха нет, но дыхание сбивается. — Я вызываю тебя на бой. Ты — подлец, ты обманом и силой забрал у меня невесту. Но теперь ты смертен. Хватит ли тебе — потерявшему свои силы — мужества принять мой вызов?! И тогда Дионис, наконец, все понимает. Люди удивленно перешептываются, переспрашивают друг друга: «Что значит, потерял свои силы? Смертен?». Для них это был не более, чем красивый божественный обряд, только Ариадна знала, что он делает на самом деле. Дионис смотрит на нее, прямо в глаза, а там снова лишь ужасающая пустота. Так замирает природа перед штормом, стихают все звуки, даже шелест листвы и не остается совсем ничего. Она ведь уже свободна от дурмана Афродиты, Дионис знает это наверняка. Тогда почему?.. — Так вот чего ты хотела? Ариадна не отвечает, липкие пальцы свои трет друг о друга. Безразличная и равнодушная, будто совсем другой человек. Чужой. Тесей наверняка рассказал ей, почему ушел. Но теперь он вернулся, придумал, как одолеть бога, доказал свои чувства. Может, Тесей и правда любит ее? А Ариадна легко и непринужденно помогла ему: вот она, женская хитрость во всей красе. Ей даже не нужно было ничего просить, только подтолкнуть, и Дионис все сделал сам. Кто он, чтобы лишать ее счастья? Царевне Крита лучше стать царицей Афин, чем уйти с простым человеком. — Что ж, тогда дай мне меч, — требует Дионис, обращаясь к Тесею. — Как видишь, я безоружен. Но тихо уйти в одиночестве не получится. Разве может он не принять этот вызов? Вокруг столько людей и теперь все они знают, что Дионис смертен. Отступать уже поздно. Его предупреждали, и сам он ведь чувствовал, что что-то не так, но все равно — упрямо и легкомысленно — лишил себя абсолютно всего, что имел. Права была Гера — Дионис пожалел и так быстро, что аромат боярышника, оставшийся от нее, еще не успел до конца исчезнуть. Ловит меч на лету. Дионис с детства учился себя защищать, так что мечом владеет неплохо. Но разве сравниться ему — в руках не державшем оружия последних лет сто — с умелым юным воином, закаленным в боях? Звон от первого удара оглушает. Дионис отражает удары один за другим, следит за движениями гибкого быстрого тела, предугадывая новые, а напасть сам не может. Нет у него ни сил, ни желания. Зачем бороться, если единственный человек, которого ты любишь, предает тебя? Дионис любит многих людей — Ию, ее сына и внуков. И любит свою семью, насколько это возможно. Но к первым он никогда не вернется, для него там просто нет места. А от вторых Дионис сегодня отказался сам. Они с Тесеем кружат по плато, и сердце Диониса бьется как никогда быстро. Руки — теперь совсем уже человеческие — держат меч крепко, чувствуя сильную вибрацию от каждого удара, но Дионис лишь тянет время, чтобы этот бой был хотя бы немного похож на бой. А на самом деле хочет, чтобы все поскорее закончилось. Удар слева, удар справа, подсечка и снова удар… Множество раз люди предавали его в далеком прошлом. Но даже тогда это не выбивало почву из-под ног. Дионис снова смотрит на Ариадну, встречается с ней взглядом — она наблюдает без интереса даже, стоит чуть поодаль. И желания мстить ей нет совершенно. Он сам виноват. Сам обманул, не рассказал ни о Тесее правды, ни о чем. Не сказал даже о том, как сильно хочет быть с ней. О том, что… любит. Дионис себе то признаться в этом смог лишь с трудом. А она ведь тоже колебалась, поэтому спрашивала: и раз, и два, и три. Почему ты так много делаешь для меня? Может, хоть теперь она поймет, почему. От нового рубящего удара, отвлекшись, Дионис теряет равновесие. Он все еще держит меч — приходится положить вторую ладонь к острию, чтобы выдержать натиск. Тесей сгибается над ним, чтобы следующим ловким движением наконец выбить лезвие из рук. Люди вокруг охают и ахают, увлеченные небывалым зрелищем. Дионис сидит на земле, смотря снизу вверх на своего торжествующего врага. Тот не опускает оружия, напротив — заносит его, чтобы сделать последний удар и завершить поединок. Дионис думает: вот сейчас он умрет. По-настоящему. Насовсем. Ему страшно, правда. Но гораздо страшнее видеть то, как бледные руки нежно обвивают грудь Тесея. Если это такое милосердие, желание остановить бой без кровопролития, то пусть лучше Тесей его убьет. Видеть, как она нежна с ним, чудовищно. Невыносимо. И боль грудь сдавливает так, что нечем дышать. — Ариадна, милая, не мешай, прошу тебя, — Тесей улыбается, но глаз с Диониса не сводит, напряженный и думающий сейчас только о том, как вонзит меч ему в грудь. Ариадна убирает одну руку, чтобы спустя мгновение поднять ее снова. А потом в лицо Дионису брызжет кровь. Тесей падает рядом. Он хрипит, зажимая окровавленную шею обеими руками, бьет ногами по земле, неверяще смотря на Ариадну. Руки ее теперь не в вине — в крови. — Возвращаю тебе твой «подарок», — она швыряет к боку Тесея кинжал. — Этим ножом я сразила зверя. Цедит сквозь зубы, скалится, точно разъяренный хищник, пока люди вокруг в ужасе кричат и разбегаются кто куда. Ветер треплет ее черные волосы и окровавленную тунику, а глаза смотрят на поверженного врага с безумием и ненавистью. Таким, наверное, видели люди Диониса в гневе. Такой он, видел, в безумии Геру. И Ариадна сейчас похожа на нее как никогда раньше. Вся тьма выплеснулась из нее вместе с бьющей фонтаном кровью Тесея, затопила собой все вокруг, свела судорогой тонкие прекрасные пальцы. И не нужно быть богом, чтобы практически осязать эту злость и кровавую жажду мести. — Вот чего я хотела, — наконец, она обращается к Дионису. Дышит уже чуть спокойнее, но глаза черны, как непроглядная подводная впадина. — Я хотела, чтобы он был уверен в своем триумфе, прежде чем я заберу у него все. Я хотела, чтобы он был истинно счастлив в этот момент. Вдох. Выдох. Рвано и резко вздымается грудь. На ее щеках появляются первые слезы, а руки начинают трястись. Ветер стихает. Ариадна медленно опускается на колени, поближе к Дионису, колотится вся. И что он может сделать теперь? Своим молчанием он хотел защитить ее от этого, но в итоге… — Афродита внушает безумие не хуже Геры, — Ариадна усмехается сквозь слезы, постепенно возвращая себе самообладание. — Но как ты все узнала? — Матушка рассказала. Она у меня, знаешь ли, очень хорошо разбирается в таких делах, — про то, что сделали с Пасифаей, Дионис, конечно, наслышан. — А вот почему мне не рассказал об этом ты, если все знал? Дионис смотрит на уже затихшего Тесея, земля и камни вокруг которого забрызганы кровью. Даже на качающихся головках златоцвета сверкают красные капли в свете зажженных вокруг факелов. — Месть не приносит душе покоя. Разве тебе стало легче, моя царевна? Потребовался не один век, чтобы понять это. — Ты даже не представляешь, как, мой господин. Ариадна снова зовет его «господином» — в отместку за «царевну» — и чуть улыбается. — Почему ты не предупредила меня? — Тогда бы ты не проиграл бой, — она стирает рукавом своего одеяния кровь у него с лица. — К тому же… думаю, ты заслужил это. Ты ведь мне врал. Притворялся случайным странником, делал вид, что ничего не знаешь. А в итоге сам прогнал Тесея. Вот и я тебя обманула. Ариадна поводит плечами, смотрит с укором. С ней легко, потому что она понимает все с полуслова и способна без труда сложить одно с другим. Люди постепенно возвращаются, рядом стоят царь и царица Кносса, но никто не решается подойти. — Я не мог смотреть на то, что он собирался с тобой сделать. — Так ты… остановил его?.. — Ариадна закусывает губу, и в ее зеленых глазах снова полным-полно надежды. Она, наверное, все это время думала, что Тесей тогда овладел ею спящей. И как минимум одно Ариадна точно ниоткуда не может знать: что Дионис всю ночь просидел с ней рядом, как пес, сторожа покой. Он ушел только с рассветом, когда убедился, что афинский корабль уже далеко. А потом все равно вернулся, потому что почувствовал неладное. И еще потому что никак не мог выкинуть мысли о ней из головы. Не мог справиться с этим завладевшим всем естеством желанием. — Да, — Дионис вздыхает. — Но я ведь поступил с тобой ничуть не лучше, чем Тесей. Когда ты впервые коснулась меня в роще, я так сильно… тебя возжелал. Я захотел, чтобы ты была только моей. Пора бы признаться хотя бы в этом. — Это так подло, — Ариадна качает головой и улыбается. — Ты простишь меня? — Тогда Дионис улыбается тоже, вспоминая, как просил прощения у нее, перейдя священную реку. — Я прощу тебя, — она, кажется, вспоминает о том же. — Если ты увезешь меня обратно на Дию, и мы будем жить как простые смертные. Дионис привлекает ее к себе, обнимает, и, боги, нет ни одного человека дороже и ближе, чем она. Он не знает почему. Просто вот, почему-то. И так уж ли нужна причина? Неужели нельзя влюбиться просто так, но по-настоящему? Сильно и безрассудно. Дионис тоже хочет вернуться на Дию вместе с ней. И не знает, позволит ли это теперь царь Минос? Отпустят ли их вместе? Дионис больше не бог, но Ариадна — все еще царевна. Царь, наконец, подходит ближе, лицо его смурное, а поступь и взгляд тяжелы. Ариадна поднимает голову, смотря на отца, Дионис все еще не выпускает ее из рук. — Этот брак благословила сама Гера, — говорит Ариадна, предупреждая. — Ты осмелишься пойти против ее решения? Она может быть как милой и любопытной девочкой, так и жесткой в своих решениях расчетливой женщиной. — Нет, дочь моя, — царь Минос вздыхает и протягивает Дионису руку, чтобы помочь подняться. Кносские солдаты тем временем постепенно разгоняют зевак и на плато становится темнее из-за уходящей вниз по склону вереницы факелов. — Я же не хочу, чтобы на Кносс обрушилась беда. Они с Ариадной, наконец, поднимаются с земли, Дионис оборачивается — и не видит тела Тесея. — Тесей пропал, — он даже не заметил, как. Никто из людей не подходил сюда точно. — Не только ведь у тебя отец — бог, — Ариадна смотрит на оставшуюся кровь с отвращением. — Мне все равно, что с ним будет, но если Тесей вернется к жизни, думаю, он десять раз подумает, прежде чем сунуться в Кносс. — А если бы он меня все-таки убил? Этот вопрос все еще не дает покоя. Она, конечно, все неплохо продумала, но вряд ли смогла бы вмешаться в пылу сражения. А значит… — Ну… Гера ведь дала тебе свое благословение… — Ариадна взволнованно сглатывает слюну и неловко заламывает пальцы. Она решила, что его спасет благословение Геры? Серьезно?! Нет, кого бы угодно другого ладно… НО ГЕРЫ?! — Ты забыла, что в большинстве случаев благословение Геры — это безумие? — Я молилась ей половину ночи… она ведь покровительница браков. И я… я понимаю, что у вас было много… разногласий, — лепечет Ариадна. — Но я молила ее о милосердии и защите. Ты ведь говорил, что простил ее, и ты помог ей когда-то, я бы… я просто… я хотела, чтобы между вами все было хорошо… — Ты молилась Гере? — Дионису даже не верится. — Из-за меня? Люди есть люди. Иногда они слишком полагаются на помощь и волю богов. В такой ситуации боги, конечно, не прореагировать не могли, и Ариадна наверняка это понимала. Но Дионис меньше всего мог ожидать, что за помощью она обратится именно к Гере. К той, кто половину жизни ему искалечила. И… А впрочем, не он ли сам свел себя с ума своей жаждой мести? Гера посадила зерно, но он взрастил его, холя и лелея. Не было бы благодатной почвы, не было бы и урожая. — Я, конечно, молилась не только Гере, но и Афине, и Артемиде, и даже Афродите, — на последнем имени Ариадна поджимает губы, — и не только из-за тебя. Из-за нас. Все, как подобает традициям. Я же не думала, что Гера действительно придет! И я молилась и Зевсу, в конце концов, ты его сын, и он любит тебя. Он не дал бы тебе умереть здесь. Наверное, Ариадна так пыталась смирить и собственное сердце. Она не могла простить Тесея, но облегчила тяжесть на своей душе, простив богов. Воцарится ли в ее душе покой теперь, когда все закончилось? — Теперь я начинаю понимать, почему Гера сказала, что я пожалею. Ариадна опять дует щеки, когда он беззлобно подтрунивает над ней. И как только можно сочетать в себе такую чистую наивность и холодный расчет? — Почему ты не попросила меня убить Тесея? — Остается последний вопрос. — Я бы легко убил его вместо тебя, пока у меня были силы. Одним щелчком пальцев. Свел бы с ума и заставил напороться на собственный меч. Или — чего хотелось значительно больше — пожрал бы, точно зверь, не оставив ничего, только обглоданные кости. — Я должна была сделать это сама. А ты… Мне не хотелось, чтобы ты снова винил себя в чьей-то смерти. Я знаю, что это действительно больно для тебя. И я не хотела обратить на тебя гнев Посейдона. Что Тесею удар в шею ножом? — Она показывает рукой на пустое место. — А вот если бы это сделал ты, вряд ли у Тесея были бы шансы спастись. Она, конечно, отчасти права. Это была бы очередная смерть на его совести, очередная месть, унесшая жизнь славного воина, который, может, не так уж и плох для своего народа — за недолгое время, что Тесей был царевичем Афин, он успел изменить в их жизни многое в лучшую сторону. У каждого ведь правда своя и своя сторона. Но… Как это все-таки странно — понимать, что Ариадна предпочла замарать собственные руки, лишь бы он не винил себя. Понимать, что она беспокоилась о душе его гораздо больше, чем о теле. Пожалуй, Ариадна и правда его понимает. Дионису хочется верить, что с ней все будет хорошо. Убийство разрушает душу, но, может, Тесей и не мертв вовсе, а она зато теперь сможет двигаться дальше. Небо над головой яркое и звездное. Такое близкое, что, кажется, можно собирать звезды рукой — снимать, точно ягоды, с синего полотна, чтобы аккуратно уложить в плетеную корзину. Дионис наклоняется к Ариадне, чтобы наконец сделать то, чего так долго хотел: касается ее сухих от ветра губ. Чувствует тепло маленьких ладошек, вложенных в его ладони. Легко сжимает пальцы. С ней действительно все будет хорошо — потому что он будет рядом. До самого конца, пока эта жизнь не кончится, а в небе не загорится Венец Ариадны. И, когда начнется новая, Дионис снова будет с ней. Звезды сияют в черных волосах, искрятся зелеными изумрудами глаза, и нет в них больше ни тьмы, ни безумия, ни желания отдать себя на растерзание, как тогда, у мачты. Только чистая и светлая радость. Поселятся ли они в лачуге у моря, встретятся ли вновь через тысячи лет — Дионис сделает все что угодно, лишь бы Ариадна так улыбалась снова. — Надо попросить у Гермеса денег, — нахмурившись, говорит он и уже думает о том, с чего бы начать. — Может, я теперь и не бог, но денег он мне по-прежнему должен.