Вино в твоих ладонях

Дионис сидит, свесив ноги вниз, на самом краю и наблюдает, как бушует стихия. Люди привыкли считать, что это Зевс молнии мечет, сражаясь с титанами, но на Олимпе все знают, что грозы бывают не только от Зевса. Иногда шторм приходит и вовсе без божьей воли. Иногда даже Посейдон не в силах ему помешать. Далеко не все подвластно богам. Дионису не подвластна даже его душа. Он в жизни допускал так много непростительных ошибок... и допускает сейчас. Чем боги лучше людей? Тихо шуршит у двери, кошкой скребется, и он оборачивается. Ариадна входит без предупреждения, и ее красивые зеленые глаза сразу смотрят на него. Безмолвно. — Нехорошо юной девушке на мужскую сторону заходить, — Дионис поднимается, чтобы сойти к ней. И на душе у него — против воли — становится радостно с ее приходом. — Разве так положено? — А какая разница? Завтра я стану твоей женой, уж лучше бы нам сразу подготовили общие покои, — уста ее трогает улыбка, но оттиск печали не может укрыться от Диониса. — Ты все еще можешь отказаться, — он, конечно, чувствует, что с ней что-то не так. — Я не стану тебя заставлять. И силой не возьму. Не смотря на то, как сложно порой над собой сохранять контроль. — Ты говорил, что провел несколько лун в подземном царстве. Но… ты не забыл меня. — Не забыл. Мне кажется, я не забуду тебя и через тысячи лет. И если тела их истлеют, а души родятся заново, даже тогда он, наверное, не забудет ее. Дионис тихо смеется своим глупым наивным мыслям. — Почему? — А почему мы что-то помним? Ариадна опускает голову, задумавшись, закусывает губу — она всегда делает так, когда смущена. — Потому что это что-то… важное. Получается, в Аид ты спустился из-за меня? — Получается. Они молчат, она снова о чем-то думает, а Дионис вспоминает о том, как, собственно, и спустился последний раз в Аид. Это было, конечно, безумие, но не то, которое случалось с ним обычно. Безумие — спускаться в Аид ради того, чтобы поговорить с братом человеческой девочки, получить весточку для нее. Просто, чтобы она винить себя перестала. Безумие — рисковать не только бессмертием, но и душой, потому что ни один бог не имеет защиты от Аида, кроме, разве что, Зевса. И нет бы что-то… важное. Важной была она. Без единой причины. Просто так. Почему-то. Он надеялся, что остынет, забудет за это время, а когда вернется, сможет спокойно отвезти Ариадну к семье и покинуть уже навсегда. Это все было даже хуже, чем в тот раз с наядой Никеей, когда Эрос пронзил его своей стрелой под науськиваниями Афродиты. Тогда Дионис хотя бы понимал, что его страсть — не более чем божественный дурман. А теперь… Дионис брел вдоль реки Стикс долгие дни, и все равно думал об Ариадне, и чем больше он брел, тем почему-то больше думал. Вспоминал ее красоту и хрупкость нежного девичьего тела. Воскрешал в уме всегда немного печальный, но такой мелодичный голос. Было в ней что-то, что действовало на Диониса удивительным образом — она могла усмирить зверя в нем одним только своим прикосновением. И мысли становились сразу тише, и боль, выворачивающая кости, слабела. Всякая женщина, завидев его таким, бросалась прочь. Всякая менада, одурманенная вином и его присутствием, отдавала себя на растерзание. Ариадну его присутствие тоже дурманило, но она и без наваждения не убегала. Наоборот. — Сперва я хотел тебя убить. Она непонимающе и как-то обиженно поджимает губы, это выглядит потешно, но мило. — Вы осквернили своим присутствием священную рощу. Мою рощу. Я собирался разорвать вас с Тесеем обоих, — объясняет Дионис. — Но ты заставила меня передумать. И тогда ее, похоже, осеняет. — Так ты был тем быком?.. Могла ли Ариадна хоть на миг представить, что перед ней был не бык — сам бог? Кожа ладони наверняка все еще помнит то прикосновение. Ариадна завороженно протягивает руку, чтобы коснуться подушечками пальцев его лба. — Да. Дионис вздыхает, прикрыв глаза, как и тогда. Она шла к нему навстречу, сотканная из тысячи крохотных лунных лучей, холодная и спокойная, будто дух из подземного царства. Как сильно хотелось распороть тонкое тело рогами, вкусить алую плоть изуродованной груди, достичь самого сердца. Но Ариадна коснулась его морды ладонью, и это прошло. Ярость, злость — все сошло на нет от нежности ее и доброты. В сердце вернулся покой. И тогда он решил остаться, понаблюдать в тени деревьев. Чтобы бесповоротно влюбиться и пропасть. Столетия Дионис наблюдал за тем, как влюблялся Зевс — легко, быстро, зачастую по желанию одной левой пятки. Заканчивалось это так же. Наблюдал и за Афродитой, которая вообще по иронии вряд ли когда-либо сама могла испытать настоящие чувства. Холодными зимами навещал Персефону — у них с Аидом было что-то похожее на «любовь», но любой брак будет гармоничным, если жить с супругом только половину года. Сейчас Дионис плохо понимает, что делает, зачем и почему. Нет ни одной рациональной причины брать Ариадну в жены. Но рациональность, как известно, это про Аполлона. Дионис брату в противовес рациональности лишен. — Ты напомнил мне брата, — Ариадна тоже думает о своем брате. — Когда я поняла, что собирается сделать Тесей… Я просто не могла по-другому. Она пожимает плечами и вновь опускает голову. И хочется обнять ее, но самому от этого желания становится страшно. — Так или иначе это спасло жизнь вам обоим, — заключает Дионис. — Но ты наверняка был лучшего мнения обо мне. А я всего лишь потакала своей… прихоти. Надо же. Запомнила его слова о прихоти. Дионис улыбается. Есть в ней и что-то удивительно схожее с ним. Это постоянное чувство вины и ответственности за грехи всего мира. Неиссякаемое, как волшебный источник, переполняющее изнутри. Она точно ягненок, желающий ласки себе, но вместо того готовящийся взойти на жертвенный алтарь, чтобы помочь другим. — Я не изменил своего мнения о тебе. И не изменю. — Почему? В ее голосе столько щемящей сердце надежды. Но Дионис не может найти ответа. Или скорее не хочет. Он садится на свое ложе, пока Ариадна в смятении топчется рядом. — Знаешь, тебе стоит побольше заботиться о себе. Потакать своим желаниям, а не следовать чьему-то чужому умыслу, — Дионису хочется, чтобы она прислушалась. Хочется, чтобы научилась делать выбор в свою пользу. Хочется, чтобы прогнала его, послала в холодные воды Стикс или огненный Тартар и наказала никогда не возвращаться. Потому что сам он уйти не может. Ариадна действительно прислушивается: смотрит ему в глаза долго, задумчиво, будто принимает решение. — Хорошо, сейчас мое желание таково, — и подходит вплотную. В грудь толкает легко, одними лишь кончиками пальцев. Боги, ну разве так можно? Дионис ложится, а она забирается сверху. Кожа нежная, мягкая, как молодая листва орешника: его руки почти против воли поднимаются к ее плечам, чтобы скинуть с них невесомую ткань. Опять на Ариадне колхидская туника. Сидит у него на животе, такая невообразимо горячая, наклоняется, чтобы поцеловать, и дрожит от каждого прикосновения. И нет никаких сил терпеть, Дионис настойчиво спускает ее ниже со своего живота, чтобы почувствовала, чтобы не томила. Потому что его желание совершенно такое же. Как и каждый день с того момента, когда он впервые ее увидел. Ариадна медленно — как назло — насаживается, губы кусает до красного, двигается несмело, и в лице ее столько невысказанной, непонятой горечи, почти злости. Кроме вины в Ариадне есть и другое, что роднит их не меньше: глубоко засевшая тьма. Незаметно просвечивает синими венами под бледной кожей, отражается в зрачках. Таится внутри готовящимся к прыжку хищником. Такая тьма рождается только из боли, из самых тяжелых ран. Из предательства и любви, из обмана и жестокости. Наверное, именно сочетание тьмы и нежности в Ариадне так сильно заворожило Диониса. Он всегда видел в ней это со стороны и видит сейчас. Мерцают блестяшки у живота в свете свечей, пока его пальцы тискают светлую грудь. А движения все быстрее и быстрее, отрывистее и резче. И она самая желанная, самая необходимая женщина на всем белом свете. Ариадна замирает. Потом они лежат вместе: она по-прежнему сверху, устроившись щекой у него на груди. Дионису нравится перебирать в руках длинные черные пряди ее волос — от них сильно пахнет ромашкой. Может, ему стоит хоть ненадолго забыться? Пустить все на самотек. Научился же он как-то жить со всем этим: с тьмой и виной, со страхом и ненавистью. Со своим безумием. — Ты никогда не думал о том, чтобы стать простым человеком? — Ариадна чуть поднимает голову, положив ладонь под острый подбородок. — Когда-то я им был. В некоторой степени. Она удивленно поднимает брови. Не сказать, что Дионис родился человеком, он всегда был богом, даже несмотря на мать-человека, но бессмертие все же требовалось заслужить. — Я был смертным, — он, наконец, продолжает, — чтобы попасть на Олимп и быть признанным Зевсом и Герой, пришлось изрядно потрудиться. — И каково тебе было жить смертным? — Мне не понравилось. Дионис беззаботно смеется. Сейчас это все в далеком прошлом, он и помнит-то пережитое смутно. И детство его, конечно, не сравнить с тем, во что он превратил свою жизнь потом. Жизнь смертного — сейчас все это кажется таким забавным. — Меня маленького и за царевну Орохмена выдать пытались, в платья рядили, пока безумие не настигло царя Афоманта, и в козленка отец потом обратил. Он думал, хоть так от Геры спрячет. — В козленка? Это не звучит, как разумная идея. — Ну… Отец вообще так-то любит своих детей, но разумные идеи у него давно кончились. Чего стоят эти многочисленные попытки звать своих нагулянных сыновей в честь Геры Гераклами. — Никак не могу понять, Гера ведь — богиня домашнего очага, брака, семьи… — Ариадна хмурит брови. — Почему она так жестока к детям своего мужа? — Ты думаешь, она со своими детьми лучше обходится? Сбросила новорожденного Гефеста с Олимпа, посчитав, что он недостаточно хорош. А мне потом, когда он вырос и решил отомстить, пришлось ее выручать еще. Гефест, узнав правду о таком вероломстве родной матери, отправил Гере чудесный золотой трон. Вот только трон был с секретом — стоило Гере сесть на него, как она оказалась скована, и ни Зевсу, ни кому бы то ни было еще не было под силу освободить ее. Только Гефесту. К нему слали Гермеса. О милосердии ходил просить даже сам Зевс. Гефест был непреклонен! Потом послали Диониса — с огромным пифосом самого лучшего на свете вина. В общем, отношения с детьми у Геры всегда были сложные. По иронии, любила она, пожалуй, только Дию, которая украдкой помогала Дионису: спрятала его на своем острове, подсказывала, когда нужно затаиться и куда убежать. Ослушаться матери она, конечно же, не могла, но именно будучи уверенной в верности и прилежности любимой дочери Гера долгие годы даже не думала поискать Диониса на острове Дии. — Ты выручал… Геру? — Пришлось влить в Гефеста очень много вина, чтобы он, высказавшись Гере обо всем наболевшем, освободил ее из своей ловушки. Мы с детства с ним были дружны. Морская богиня Фетида приглядывала за ними обоими когда-то — Гефеста вырастила как родного сына, Диониса спасла от нападок фракийского царя. Ариадна, наконец, тоже издает тихий смешок и снова ложится щекой ему на грудь. Трется немного, устраиваясь поудобнее. Проводит большим пальцем по коже, и тогда Дионис прикрывает глаза. — А… безумие? Когда ты стал таким? Разве оно не оставит тебя, если ты откажешься от своих сил? Об этом Дионис тоже когда-то думал. Но отказаться от бессмертия и божественной сущности означает прожить короткую — как миг — человеческую жизнь, а потом умереть. Ради чего ему выбирать это? И ведь вот, вроде бы, ради чего: лежит на нем сверху, влажная и мягкая, нужная отчего-то так сильно, что ничего и никого другого больше и не хочется. Может, именно так будет правильно? Прожить короткую жизнь человека, жениться, детей завести. И никогда никого больше не свести с ума. Не почувствовать во рту вкус чужой крови и плоти. — Оставит, наверное. Ариадна как будто бы даже не дышит, да и Дионис не дышит сам. — Хочешь, чтобы я стал простым смертным? — добавляет он. А она молчит. Конечно, хочет. Не для того ли завела этот разговор? — Не знаю. Колеблется почему-то. — Тогда я выберу за тебя. Завтра я стану смертным, — сказать это оказалось гораздо легче, чем он думал. И сделать выбор — тоже легко. Дионис знает, что может быстро разочароваться и в жизни, и в этой женщине, вообще во всем, как тысячи раз разочаровывался его отец, но… Наверное, этого Дионис всегда и хотел. Просто не с кем было разделить такую жизнь, а одиночество вынести он совершенно не в силах. Ему нужна была не просто «жена», но человек, способный понять. Друг. А Ариадна оказалась неплохим другом. С ней весело и поговорить есть о чем. Она трудолюбива и неглупа, тактична, охоча до новых знаний и открытий — Дионис всегда ценил эти качества в людях. К тому же если он останется с ней богом, очень скоро Ариадна сойдет с ума. Он уже невольно влиял на нее, подталкивал к безумию не раз и не два, одурманивал, когда это вовсе не было нужно. Разве не в этом вся суть любви — жертвовать чем-то ради того, кого любишь? Прежде, чем провалиться в царство Морфея, Дионису мерещится влага на груди.