Твои демоны

You saw things that shook your core

Ты видел вещи, которые потрясли тебя до глубины души

Things you've never seen before

Вещи, которых вы никогда раньше не видели

Could've walked away instead

Мог бы вместо этого уйти

you can run — adam jones

      — Итак, как ваши успехи?       Передо мной сидел мужчина средних лет в халате, — мой лечащий врач, к которому я должна приходить каждые две недели вот уже несколько месяцев.       Потеря памяти была вызвана аварией, в которую мы попали вместе со моей матерью, Викторией, когда возвращались из поездки домой. Тогда была середина марта, — ненавижу март, — потому дороги были скользким от растаявшего снега, а из-за того, что ехали мы ночью, видимость была плохой.       Так что мы попали в аварию. Мама умерла в скорой, так и не добравшись до больницы, а мне отшибло память так, что я буквально собираю свою жизнь по кусочкам.       Когда я очнулась в больнице, то первое, что почувствовала — это страх, а после растерянность. Я не понимала где нахожусь, кто я и почему оказалась в этом месте. А пробелы, — точнее, огромные дыры, — в памяти меня, мягко говоря, напугали.       — Никак, — произнесла я отстранённым голосом.       Как же хотелось спать…       — Хм, — протянул врач, делая пометку в своём блокноте, после перешёл к стандартным вопросам. — Мы уже выяснили, что пробелы в вашей памяти меньше всего имеются касательно недавних событий. Что насчёт вашего детства? Вы сами что-то помните из него?       — Знаете... нет. Я пока не помню ничего из более раннего возраста, — неуверенно ответила я, а после добавила: — Простите.       Я почувствовала вину перед ним и папой, злость на саму себя, на судьбу, случайность или что там отвечает за произошедшее.       Но лишь на долю секунды. И признаться себе в этом не смогла, решив не заострять внимание.       — Не стоит просить прощения за это, — мужчина ободряюще улыбнулся.       Внутренне я содрогнулась. Жалость, как же мне тошно от нее. За последнее время сложилось впечатление, будто я была рождена для того, чтобы видеть в глазах окружающих жалость.       — Вы здесь именно для того, чтобы вспомнить всё возможное. Но есть шанс, что что-то из воспоминаний всё-таки не вернётся. Наша с вами цель — помочь вам вспомнить как можно больше, — он выждал немного и, не увидев протеста со моей стороны, продолжил: — Пьёте назначенные препараты?       Я кивнула.       Даниил Александрович сделал ещё пару пометок в блокноте, а после взял листочек для выписки рецептов. Это действие было привычным, потому что после каждого приёма у него я выходила с новым рецептом.       Правда, толку от него? Всё, что он мне может прописать — это препараты, которые мне не помогают. Но он же старается игнорировать отсутствие результата, продолжая выписывать их.       Несмотря на то, что у меня имеется поставленный диагноз, Даниил Александрович не знает что со мной.       Согласно стаями в интернете и словам самого Даниила Александровича, я должна была вспомнить бо́льшую часть уже через неделю после аварии, но этого так и не произошло, хотя причина моей амнезии уже устранена.       Пугало ли это меня? Я не знаю.       Мужчина потянул мне рецепт, который я тут же забрала у него.       — До следующего приёма, Катерина.       — Хорошего вам дня, — пробормотала я, направившись к двери.

***

      Вернулась я домой только спустя несколько часов, на улице уже давно стемнело. Я решила прогуляться по набережной Грибоедова. Хотелось прогуляться, подышать свежим воздухом и привести мысли в порядок.       Я скинула джинсовку, кроссовки и прошла вглубь квартиры.       Жила я после аварии в квартире вместе с отцом. Это было частью терапии. Я должна была пойти на поправку, оказавшись в «родных стенах» и прочее-прочее.       Сама я, по словам отца, после двадцати жила в собственной квартире, что находилась на Адмиралтейской. Папа лишь однажды заезжал туда, чтобы забрать некоторые вещи для меня — одежду, средства гигиены, документы, — когда я была в больнице.       После аварии я была там лишь один раз, но сразу же ушла, потому что квартира была пустой. Оказавшись в ней, я не заметила следов пребывания кого-либо уже в прихожей. Я хотела пройти вглубь квартиры, — вдруг в спальне будет иная картина? — но мне стало дурно, так что я тут же убралась оттуда.       Когда я спросила отца о том, жила ли я где-то, помимо этой квартиры, тот лишь разводил руками, говоря тем самым, что, если такое и было, то я не говорила ему об этом. В конце концов, я взрослый человек и перед ним не отчитывалась.       Зайдя в квартиру, я поняла, что дома не было никого.       «Как обычно,» — мысль, граничащая с упрёком, промелькнула слишком быстро.       Мой отец был главой банка, поэтому большую часть времени он посвящал работе. Я знала, что папа погряз в работе с самого моего возвращения домой лишь потому, что не смог до конца принять смерть мамы.       Приняла ли я смерть своей мамы? У меня нет ответа на этот вопрос. Я не помню маму.       Я прошла из гостиной, которая соединяла прихожую, две спальни и кабинет отца, в свою комнату.       Кроме отца у меня больше никого не было.       Этот факт казался мне подозрительным. Неужели в мои неполные двадцать шесть лет у меня не было друзей? Мужа? Парня в конце концов? Обычно в моём возрасте уже имеют как минимум одного ребёнка, мужа и работу. А у меня ничего из этого нет.       Не то чтобы я была огорчена отсутствием детей, — этому я даже рада, ведь пока не готова к такому, — но остальное…       Моя спальня была простой, но мне казалось, что многие мечтали о такой комнате. В комнате была большая двуспальная кровать с балдахином, большой стол с множеством полочек и шкафчиков, туалетный столик с зеркалом и огромном количеством всяких косметических средств и даже отдельная гардеробная.       Включив свет и пройдя к туалетному столику, я хотела направиться в гардеробную комнату, чтобы переодеться, но мой взгляд зацепился за собственное отражение.       Из отражения на меня смотрела девушка. У неё были светлые волосы по плечи, большие зелёные глаза и широкие брови. И всё бы было идеально в этой девушке, если бы не шрам на нижней губе, который отчётливо виден даже с макияжем.       Но это был не единственный изъян. Кроме многочисленных шрамов, оставленных после аварии, была и худоба. Из того, что я вспомнила, я пришла к выводу, что всегда была такой худой.       Тряхнув головой, я отвела взгляд от зеркала и направилась в гардероб: небольшое помещение с двумя шкафами по обе стены и зеркалом между ними.       Я стянула с себя джинсы и лёгкую кофту, натянула домашнюю одежду — хлопковые штаны и футболку. Взгляд упёрся в холст и краски, что я спрятала в шкафу.       Будучи художницей, у меня имелось множество художественных принадлежностей, но после аварии я так и не смогла написать ни одной картины. Не потому что не хотела, наоборот, я всей душой хотела погрузиться в рисование.       Я будто… потеряла свой талант. Попросту не понимаю, что мне делать с кучей тюбиков, на которых были странные названия цветов. Читая их, я каждый раз пребываю в замешательстве, потому что не понимаю что это значит. А что делать с подрамником, какую кисть использовать?       Ох, понимание оттенков, фактуры, пропорций… Это всё теперь для меня так далеко.       В попытке отвлечься я решила отправиться на кухню, чтобы заварить чай.       Кухня была оснащена по последнему слову техники, а её дизайн был современным и минималистичным, как и весь интерьер в квартире.       Пока чайник нагревался, я взяла свою любимую кружку в виде шлема Дарт Вейдера и прошла к полочкам, где стояли специи и, что самое главное, чаи.       Я облюбовала одну из полочек и разместила на ней свою коллекцию чаёв. Обведя задумчивым взглядом баночки, я остановилась на черном чае с ежевикой и мятой — один из моих любимых.       Прихватив с собой кружку и тарелку с апельсиново-шоколадным печеньем, я вернулась к себе, расположившись на подоконнике.       На улице было довольно пасмурно и тоскливо. Это привычная для Санкт-Петербурга погода, так что я даже не удивилась. Распахнула окно, впуская в комнату свежий воздух.       Так как уже была середина мая, за окном было тепло, поэтому я не боялась простыть от таких посиделок у окна, а решетки на окнах гарантировали безопасность. Всё-таки я жила на четвертом этаже и не хотела бы случайно выпасть — падение из окна с такой высоты было крайне опасным.       Я откусила немного от печенья, сделала первый глоток чая, и тут начался дождь. Сначала просто моросил, а после начался настоящий ливень, что принес за собой запах лета и свежести.       Я сделала глубокий вдох, наслаждаясь запахом.       Прислонившись к оконной раме, я занялась тем же, чем и каждый день — подняла голову и стала наслаждаться красивым небом.

***

Вспоминаю то, что было со мной до тебя

Мы догораем, с нами ночь и полная луна

Мы всё забыли, кажется, что раз и навсегда

В этой квартире второй год уже идёт зима

слаб — три дня дождя

      Легла спать я рано, — за окном были сумерки, — и это выбивалось из привычного распорядка дня, потому что обычно я ложилась спать после полуночи. Но тут сон вцепился в меня мертвой хваткой, пытаясь затащить в свои сети.       На душе было так тревожно, что тревога меня не отпускала и во сне.       — Мама! Мамочка!       Я снова на том проклятом шоссе: вся в крови, в поту, в слезах. Зову маму, пытаюсь дотянуться до неё, но всё тщетно. Меня придавило дерево, которое упало на машину, когда мы врезались с него. Почему я ещё не отключилась?       — Она умерла, — слышу я в ответ и дергаюсь.       «Нет, ты лжешь! Моя любимая мама, ты не можешь умереть!»       Чувствую легкое, как перышко, прикосновение к своей щеке, но слезы не давали мне разглядеть человека. Вижу лишь размытый силуэт, окружённый белым светом.       «Ангел, это ты? Ты пришел забрать и меня на небеса?»       Пальцы незнакомца собирают слезинки, стирая их своими шершавыми пальцами, будто они были противны ему.       «А я? Я тебе не противна?»       — Прости меня, — шепчет он, но его голосе лишь намек на раскаяние, — но ты мешаешь: меняешь меня, не оставляя права выбора. Когда-нибудь я найду тебя, — или ты меня, кто знает, — и возможно всё поменяется. Но сейчас у меня есть цель, которую я хочу достичь любой ценой.       «Даже ценой моей жизни?»       Я громко всхлипываю. Голова раскалывается, кажется череп проломлен. Больно, как же больно. И болит где-то под грудью, в районе сердца.       — Тише, тише, — успокаивает меня, словно ребенка, от чего я плачу лишь сильнее. — Скорая уже едет, скоро тебе помогут.       Почему? За что мне это?       — Вот увидишь, скоро вся грязь сгорит от пламя правосудия, — чувствую цепочку поцелуев на своей щеке — такие горькие и мимолётные. Это — угроза, завернутая в нежность.       Но угроза кому? Мне?       Тянусь к нему, тянусь будто цветок к солнцу. Пытаюсь взлететь подобно мотыльку и приблизиться к нему — источнику света.       «А я? Я буду жить? Или я тоже сгорю вместе с ними?» — хочется спросить мне, но я проглатываю это вместе со всхлипами. — «Я так хочу жить.»       А после слышу удаляющиеся шаги.       — Стой, — хриплю я, — не бросай меня.       Мужчина останавливается.       — Не волнуйся, ma lumière, скоро мы встретимся.       — Не бросай меня! — вскрикнула я, подскочив с ледяного пола.       Видимо, из-за кошмара я случайно свалилась с кровати.       Пробуждение было резким: я будто упала с обрыва. Грудь сдавило от страха за собственную жизнь.       Поначалу мне казалось, что я с трудом могла двигаться — тело всё онемело, от чего создалось впечатление, будто оно парализовано. Сделала пару глубоких входов, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, медленно села на кровать и укуталась в одеяло — меня знобило.       За окном было темно. На часах, что стояли на прикроватной тумбочке, показали начало второго.       Фрагменты из сна калейдоскопом проносились в голове, но запомнить я их не смогла — пыталась зацепиться за что угодно, но ничего не вышло.       Я чувствовала, что видела во сне что-то важное! Вот только что?       Рука неосознанно потянулась к лицу и провела по мокрой щеке. Из-за чего я заплакала во сне?       Дверь распахнулась, и на пороге показался папа — сонный и обеспокоенный.       — Всё хорошо? — голос его прозвучал встревоженно. — Ты кричала во сне.       — Да, — я обнадеживающе улыбнулась, — это просто кошмар.       — Ладно. Если что, я готов выслушать тебя в любой момент.       В груди что-то защемило, одинокая слеза прокатилась по левой щеке, но я упрямо смахнула её и, поднявшись с кровати, подошла к папе.       Мои руки обвились вокруг его плеч, обнимая.       — Конечно, пап, — прошептала я, когда он крепко обнял в ответ. — И ты тоже.