Любить тебя трудно

Каково это, любить Венти? Первое, что думает Сяо, это «легко». Так легко, будто ветер подхватывает тебя под руки и несёт навстречу свету. Так легко, будто невесомым пёрышком по щеке и дальше в небо, высоко-высоко, где даже птицы не летают, а солнце светит так ярко, что опаляет крылья. Так легко, будто пальцами по струнам дзинь, и пружинистым шагом по площади между взволнованных слушателей. Так легко, будто нежной улыбкой вскользь, мимо, кружиться среди воздушных одуванчиков. Так легко, будто и нет вовсе этой любви, только лишь чувство полёта и свободы. Любить Венти — это одуванчиковое вино на губах и зажатая кончиками пальцев сесилия. Они мерещутся Сяо везде, даже там, где цветов вовсе и не должно быть. Любить его — это ждать, ждать так долго, мучительно, невыносимо, обязательно не дождаться и лечь спать с тяжёлыми мыслями и горькой досадой на кончике языка. Любить его — это перестать ждать и внезапно встретить, там, на вершине горы, обязательно всматривающегося в персиковый закат с янтарными переливами облаков. Любить Барбатоса — это слушать, слушать, слушать, вслушиваться. В мелодичные переливы голоса — то хриплый, глубокий, такой, что только на колени и только перед ним, то ласковый и звонкий, колокольчиком прозвеневший где-то за спиной и тут же растворившийся смехом в воздухе, то ровный, как морская гладь с набегающими на берег волнами беспокойства, то тихий, шепчущий шелестом осенних листьев, потревоженных задорным ветром. В милое сопение по ночам, как у котёнка, что весь день играл с клубком ниток, умаялся и скрутился калачиком на подушке. В легенды, рассказы, баллады — Венти был книгой, настоящим сборником историй, и читать его было интереснее любого захватывающего детектива. В осторожную поступь, крадущийся шаг — такой не услышишь ни у кого, только у Барбатоса, анемо архонта, какой-то особый, ласковый, подобный упрямому ветру, и тихий-тихий, будто кошка за мышкой охотится. В размеренное биение сердца, оно замирало лишь тогда, когда Венти особенно радовался. Дилюк поставил бутылку вина на стол — Сяо хочет прислониться ухом к груди, чтобы услышать внезапное «тук» и следующее за ним такое привычное «тук-тук», «тук-тук». Любить Венти — это смотреть со стороны, но никогда не владеть. Это пропускать косички сквозь загрубевшие пальцы: бирюзовые кисточки стекают по ладони и мчатся вперёд, магнитом утягивая за собой якшу. Это дурманящий запах сесилий — единственное, чем остаётся дышать Сяо, когда Барбатос растворяется в воздухе. Это неловкие случайные встречи и обязательно игра на лире, не нежная, любовная, а искренне-задорная. Свободная. Венти был свободным. Эту свободу он провозглашает в своих песнях, в своих улыбках и невесомых касаниях. Провозглашает в мимолётных взглядах и своём, не подчиняющимся никому ветре, срывающимся с кончиков пальцев, как дикий зверь. Но любовь к Венти не была свободной. Она опутывала аквамариновыми розами и лезла в душу, заваливала грудную клетку цветами и забирала воздух — весь он сосредотачивался в руках Барбатоса, великом анемо архонте. И это было так противоречиво странно, что голова кружилась. Лёгкие кандалы, открытая клетка — вот, какой была любовь к Венти. Якша застрял в этой клетке, сам запер себя изнутри, а ключ выкинул, чтобы Барбатос, не дай архонт, не узнал и не освободил его. — Сяо, — смотрит щекотно, будто пухом по кончику носа — якше хочется чихнуть, — в последнее время ты часто витаешь в облаках, неужели влюбился? — задорно рукой по струнам, и адепт хочет стать его лирой. — Я не человек, — кожей чувствует хитрый, предвкушающий взгляд, жаром расползающийся по плечам, — не понимаю человеческие чувства, — так он пытается сказать: «Нет». Венти смеётся. Задорно, весело, так легко и просто, будто Сяо не говорит такие ужасные вещи с абсолютно отсутствующим видом. Укладывается на колени, якша лишь смотрит устало, будто спрашивая: «За что ты меня мучаешь?». Не отталкивает, не двигается. Не дышит. Просто смотрит своим янтарно-потрескавшимся взглядом, просто запоминает, как красиво его иссиня-чёрные косички теряются в складках тёмно-синей ткани, как красиво блестят на солнце его аквамариновые самоцветы. Как красиво он сочетается с ним. — Но сердце-то у тебя есть, — пальцем по грудной клетке, оживляя только успокоившиеся цветы, — значит, чувствовать тоже можешь. Любовь, Сяо, это не человеческое чувство, — как мудрец просвещает своего нерадивого ученика, — животные любят, и цветы, — тянет руку к сесилии — Сяо мерещится, будто она ласково склоняет свой бутон навстречу, — архонты тоже могут любить, — глядит глубоко, в самую душу аквамариново и так вкрадчиво, что голова кружится, — уверен, в твоём сердце тоже найдется место для любви, Сяо, — будто скальпелем по коже, по швам, медленно и с удовольствием, адепту физически больно, ведь… Его сердце уже давно у Венти. — У меня нет на это времени, — Барбатос морщится, кривится, кривляется, Сяо прячется от него за густыми ресницами, отбрасывающими лёгкую, дрожащую тень на скулы. — А у тебя ни на что нет времени, — пожимает плечами, — цветами не любуешься, вино не пьёшь, в разговорах не участвуешь, — поднимается, поправляя свой съехавший берет. Становится холодно и пусто, так сильно хочется вернуть обратно, что жжёт ладони — Сяо не двигается, — знаешь, я чувствую себя невероятно особенным, когда ты уделяешь мне своё драгоценное время, — сердце пропускает удар, Венти добивает его игривой улыбкой. Уставший, равнодушный взгляд мешается с самой жизнью, её сосредоточием, весельем, радостью, счастьем, свободой, мешается и тонет, захлёбывается, пока Барбатос не отворачивается. — Ты не спрашиваешь, — качает головой, — просто приходишь. — А у тебя нет выбора, потому что я архонт, да? — Венти аж подпрыгивает на месте, весело хихикая. — Да, — тихо, коротко. Бездушно. И так лживо, что аж тошно. — Ты ранишь меня своими словами, — прикладывает ладонь к сердцу, оно, думает Сяо, сейчас не пропустило удар, бьётся также спокойно и размеренно. Потому что он никогда не был причиной его особенной радости, — я считал, что мы друзья, — взмахивает руками, у якши мушки перед глазами и во рту сухо, потому что выбери, что угодно, Венти, но только не это досадное слово. — Мы не друзья, — взглядом вдоль по линии изогнутых в ни черта не понимающей улыбке губ, вверх по фарфоровой щеке, прячась за иссиня-чёрными прядями, чтобы не сталкиваться с задорным аквамарином. — А кто тогда? — Венти удивлённо вскидывает брови. — Сяо, неужели, — прикрывает ладошкой рот от удивления, — ты влюбился в меня с первого взгляда? По взгляду якши видно, что да. ДА. Венти — великий слепой. — Ха-ха-ха, — смеётся, прикрыв лицо ладошкой, — ты бы видел свой взгляд, — смотрит сквозь пальцы, — такой оскорбившийся, будто я Моракса обидел. Сяо досадно молчит. Руки в кулаки и на колени, голову ниже, чтобы взгляд всё не рассказал, и сердце, глупое, не бейся так сильно, это просто шутка. — Знаешь, — Венти всегда такой, знаете, без полутонов, если грустит, то в открытую, со слезами и жалобными всхлипами, если смеётся, то обязательно искренне и звонко, так, чтобы сразу в сердце и насмерть. И серьёзный тоже на полную, и взглядом прямо в душу, а слова такие острые, режут без ножа, аж плакать хочется, — у тебя глаза такие… — и моргает медленно, что с ума сойти можно, — золотые, нет, янтарные, красивые-красивые и глубокие, иногда смотрю в них, и кажется, что вижу гораздо больше, чем ты говорил за всю свою жизнь. Сяо их прячет. Не потому, что сокровище, и Венти может его украсть. А потому, что услышать невысказанное может, прочитать ненаписанное, увидеть невиданное. — Есть легенда такая про янтарь, — прядь за ухо кончиком пальца: якша смотрит широко, непонимающе, и Венти только улыбается, нежно оглаживая скулы. Сяо горит, — на дне моря жила морская богиня невиданной красоты, — слушать, вслушиваться в тихое дыхание и нежные звуки захватывающих историй, так Сяо проводит почти всю свою жизнь, — звали её Юрате. А на берегу моря жил простой смертный, обычный рыбак Кастистис. Весёлый, беззаботный, он пел свои песни и вылавливал рыбу сетями, поднимая этим со дна муть и распугивая любимых рыбок Юрате, — ладонью по плечу, обгоняя мурашки, и якше кажется, что он бредит, — однажды богиня послала к нему русалок, чтобы они передали её повеление не бросать сети в море. Но Кастистис же обычный человек, нуждающийся в пище и деньгах, как он может собственноручно лишить себя единственного заработка? Рыбак не послушался русалок и продолжил ловить рыбу, тем самым разгневав Юрате. Тогда она сама вышла на берег, чтобы посмотреть, кто осмелился ослушаться её приказа, — искрами аквамаринового веселья обжигает душу, лёгкой улыбкой окрыляет сердце. Якша хочет остаться так навсегда: в ласковых ладонях, плавясь от такой редкой нежности, — но стоило ей увидеть Кастистиса, как она влюбилась в него без памяти. Тогда Юрате забрала его с собой на морское дно. Сяо моргает. Умиротворение идёт трещинами, осколками больно ранит душу, а Венти отстраняется. Встаёт, отряхивая свой плащ, прогуливается по поляне. — Ты сказал, что это легенда про янтарь, — склоняет голову вбок, невольно сжимая пальцами изумрудную траву — та жалобно трещит, царапая кожу, и рвётся. Вернись обратно, близко и нежно, пожалуйста, Венти. — Какой ты нетерпеливый, — бард качает головой, снова, снова улыбаясь, как же Сяо хочется спрятать её — улыбку и никому не показывать. Нет, не её — его, — это не вся легенда. Повелитель богов, грозный Перкунас, прознав о любви Юрате к простому смертному, так разгневался, что убил Кастистиса, а саму богиню в наказание приковал золотыми цепями к морскому дну, где она год за годом, не в силах освободиться, оплакивает смерть любимого. А море, — поворачивается на пятках, задумчиво рассматривая лицо якши, — уносит её слёзы и выбрасывает их на берег в виде маленьких, остывших золотых капель — кусочков янтаря. Венти лёгким ветром проносится мимо печали, окутавшей Сяо. Просто, радостно, свободно рукой по макушке, ласкаясь о непослушные пряди. Якша — струна, что вот-вот лопнет. — Твои глаза, — улыбается, — слёзы о потерянном возлюбленном, красиво, правда? Не дай архонт, думает адепт, не дай архонт, с тобой что-то случится. Венти, пожалуйста, не уходи. — Сяо, Сяо, — расстроенно вздыхает, — неужели моя история не показалась тебе грустной? Не делай такое равнодушное лицо, — дует губы, — если не нравится, то я могу рассказать другую легенду, тысячу легенд про янтарь, а ты выберешь ту, которая тебе нравится больше всего, ладно? — Не надо, — мотает головой, — не стоит тратить время. Венти корчит лицо. Всегда корчит: немного морщит нос, очаровательно сведя брови к переносице, и сжимает губы в тонкую полоску, когда адепт говорит про потраченное время. Якша может по нотам разложить все оттенки его эмоций и сыграть их на флейте. — А для тебя всё, что не убивает заражённых порчей хиличурлов, пустая трата времени? — интересуется на всякий случай. Всё, что не разговоры с тобой — пустая трата времени. — Да, — обжигает язык и обижает Венти. — Ну вот, — но он как-то не обижается, никогда не обижается. Почему? Только одному ему известно, — чтобы я не делал, это всё — пустая трата времени, — улыбается, Сяо горько от этой улыбки, — выходит, что я тоже — пустая трата времени? — склоняет голову вбок, задумчиво приложив палец к губам, и смотрит так подначивающе, что хочется просто исчезнуть, лишь бы не участвовать в его играх. — Нет, — а разве может якша ответить иначе? — Я не пустая трата времени, но всё, что я делаю — пустая трата времени, — смеётся, нервно пробегаясь пальцами по струнам лиры, — какой же ты очаровательный, Сяо, и нелогичный. — А ты логичный, — сарказм срывается с губ, прежде, чем адепт успевает подумать. Венти обожает, когда он так делает. Он вообще приходит в восторг от всего, что делает Сяо, даже если лицо его при этом остаётся таким же равнодушным и безэмоционально-серьёзным. Ладно, нет, Барбатос просто приходит в восторг от всего. Сяо тут ни при чём. — Ой-ой, только не обижайся, — взволнованно хмурится, пихает коленкой в плечо, — я лишь пытался тебя разговорить, ты же такой молчаливый, вечно будто в рот воды набрал. Ответы из тебя клещами тащить нужно, — вздыхает, прикладывая руку ко лбу, — невыносимый ты, оттого и очаровательный. Якша и бровью не ведёт, но самого его ещё как ведёт, тянет, утаскивает в вихрь чувств. — Я лучше буду слушать, — отворачивается. Лишь бы не видеть, не слышать, не ощущать, о архонты, его так близко. — Но ты только что отказался слушать легенды о янтаре, — ловит, всегда ловит и заставляет признаваться в том, в чём Сяо не хочет признаваться, — а теперь говоришь, что лучше будешь слушать. — Если ты хочешь, буду слушать. — А чего хочешь ты? — кандалами на руки, петлёй на шею и на дно, на самое дно, одним лишь взглядом, одним бликом солнца на аквамариновой глади. — Ничего, — поджимает губы. Даже не врёт, действительно ничего не хочет — у него есть Венти, разве он имеет права желать чего-то большего? — Хорошо, — Барбатос кивает, соглашается, даже не спорит, как обычно. Только смотрит так нежно-нежно, ветром по морской глади, волнуя, раззадоривая, — тогда будем делать то, чего хочу я, — садится рядом, приваливаясь плечом к плечу, косичками по голой коже, легко и щекотно. Приятно. — Как будто до этого, — ведёт кончиком языка по пересохшим губам и снова ныряет захлёбываться в тягучем аквамарине, — мы делали иначе. Венти смеётся — Сяо этим дышит. — Не придирайся к словам, — назидательно (на самом деле шкодливо) щёлкает по носу, — теперь точно будем делать, как я хочу. А знаешь, чего я хочу? — Сяо не знает. Венти — неожиданность сплошь и рядом. Он — чёртовы американские горки, а якша в них — непристёгнутый, случайно попавший туда пассажир, которого так и колбасит, колбасит, мотает из стороны в сторону. А, он, мазохист, вместо того, чтобы вопить от страха, ловит кайф до затопленной угольным зрачком радужки. — Боюсь представить, — безразлично пожимает плечами. — А ты не бойся, я всего лишь хочу, — наклоняется ближе, к самому уху, тёплым дыханием по коже, прогоняя прочь здравый рассудок. Вагонетка заезжает на мёртвую петлю, — чтобы в следующую нашу встречу, ты меня не прогнал не потому, что я архонт, и ты просто не имеешь права так делать, — дует и смеётся с резко дёрнувшегося в сторону Сяо, — а потому что хочешь меня увидеть. Вот и всё. Сложно что ли? — якша выпадает — вагонетка едет дальше. — Я всего лишь хочу, чтобы ты радовался нашим встречам и разговаривал со мной. А то ты скоро каменным изваянием станешь, грустно же будет, ну. Голова кружится, как от сильного удара. Якша хмурится, Венти закрывает ему рот ладошкой: — И прежде, чем ты скажешь, что я снова несу бред и у тебя нет времени на эту чушь, — улыбается. Снова, хиличурлы его побери, улыбается. Адепт даже не знает, счастлив ли он или несчастен, — подумай о том, что я всё-таки архонт! А это моё желание. Разве ты можешь мне отказать? — по-щенячьи, чисто и искренне — Сяо связан по рукам и ногам его невероятным взглядом. Кивает. Да, да, да, я сделаю всё, что ты хочешь. Только перестань, прекрати издеваться. Это так чертовски приятно, что больно в груди. — Отлично, — Барбатос сияет, тут же отпрянув от якши — тот может дышать, но всё равно как-то не дышится, — тогда, в следующую встречу, я жду от тебя истории о том, как сильно ты скучал и рад меня видеть! Сяо грустно моргает на место, где только что сидел Барбатос. Холодный ветер остужает простывшее сердце. Дышать теперь легко, и румянец огнём ложится на щёки. Голова больше не кружится, только ладони лишь слегка подрагивают. Любить Венти очень легко. Но только, когда его нет рядом.