Любить тебя трудно

Любить Сяо трудно. Так, что голова кружится и в горле першит от постоянной болтовни. Так, будто камнем в море, ударяясь в полёте о скалы. Так, будто остриём копья вниз, с огромной высоты и прямо в сердце на поражение. Так, будто хлыстом ветра по спине, больно и беспощадно. Так, будто тяжёлые кандалы на ноги и в темницу без света, где навещают разве что только кошмары. Так трудно, что иногда кажется, легче сдаться, чем продолжать биться головой об эту янтарную стену. Любить Сяо — это сидеть в кустах и даже не дышать, потому что стоит барду выйти, и лёгкая улыбка тут же исчезнет, растворится, и никакие фейерверки и фонарики не смогут вернуть её на место. Это говорить, говорить бесконечно долго, обязательно весело и быть уверенным в том, что ещё чуть-чуть и тебя закопают живьём. Это наблюдать, подмечать, но никогда не видеть желаемого, не видеть нежности, радости — только лишь безразличие, граничащее с раздражением. Это кошмары, стоны, страдания, от которых нет спасения, как минимум, потому что сам Сяо не хочет, чтобы его спасали. Чтобы его спасал Венти. Это бессилие перед янтарной бездной, её величием, её равнодушием. Это сгорать от нетерпения и вечно отдёргивать себя: «Я приходил вчера, сегодня нельзя. Нельзянельзянельзя.» — и всё равно делать, как желает сердце. Это уходить не попрощавшись, потому что больно в ответ не услышать ничего или услышать убивающее безразличие. Это вечно касаться и никогда не получать ничего взамен, сжигать кожу от опаляющих чувств, но продолжать тянуть руки до тех пор, пока сам Сяо не откусит их по локоть. Это шутить, смеяться и радоваться — грустить и печалиться в душе. Любовь к Сяо — это долбаная тернистая тропинка к свободе, которую якша собственноручно забаррикадировал и не оставил и шанса на лёгкий путь. Венти плевать, он идёт, царапая лицо об колючки, потому что любовь к Сяо — она именная такая, шипастая, острая, но необходимая. Барбатос готов был не дышать всю жизнь, отказаться от песен и вина, но от Сяо не отказался бы никогда. Поэтому он собственноручно, своими витиеватыми словами пытался выгравировать на его душе слова любви и постулаты свободы и счастья. — Ся-я-яо, — глубокий вздох перед этим. И с головой в океан отчаяния, — не ждал, да? Не отвечай, я и так знаю, ты никогда не ждёшь, потому что вечно занят. Но я всё равно пришёл, поэтому у тебя нет выбора, да? — смех, искренний и беззаботный. Ведь его попытки сблизиться действительно выглядят до слёз смехотворно. — Ждал, — кулаком под дых и рукоятью меча по затылку. Пальцы нервно бегут по струнам — успокаивает, расслабляет, с Сяо только так и выживает. — Ждал? — косичка мечется, зажатая кончиками пальцев. Венти мечется, зажатый между неожиданными словами Сяо и его таким привычным равнодушием. — Зачем ждал? Неужели ты осмелел настолько, что ждал, чтобы прогнать, потому что я тебе надоел? Если так, то я отказываюсь слушать, всё равно не уйду, — отчаянно и на траву, совсем близко, чтобы видеть глаза — они обычно говорят чуть больше, чем их молчаливый хозяин. Сейчас там блики солнца купаются в золотой реке и поднимают со дна усталую муть. — Нет, не для этого, — ну почему? Почему он вечно их прячет? Тяжёлый вздох и тоскливый взгляд на подрагивающие ресницы. — Ты меня заинтриговал, — облегчённый смех — такой, будто его только что помиловали. — Ску… — нежный, будто лёгкая, воздушная аквамариновая пыль, взгляд, пока якша не видит — дуется, отвернувшись в сторону. Хочется ладошками и за щёки — повернуть и наслаждаться им вечно — Венти стискивает руки в кулаки, — скучал…? Перекати поле в иссиня-чёрной макушке. А перед мутным аквамариновым взором только покрасневшие кончики ушей. В горле першит. — Ты меня спрашиваешь? Я, — откашливается, прикрывая лицо рукой, — я, конечно же, скучал, как я могу не скучать по моему милому Сяо? — Я. — Ты, — лёгкой улыбкой по щеке — якша от неё отворачивается. У Венти кровоточит сердце. — Я скучал. Руки тянутся — Барбатос их не контролирует — путаются в шелковистых прядях, тянут к себе, к груди, ласково трепят по макушке. Сердце грохочет. — Ты просто невероятный, ты же не умрёшь от того, что сказал это? Да? — и голос так и звенит от радости. — Правда скучал?! — Не знаю, — хочется пискнуть от удовольствия, но якша ворчит под нос, пытаясь сбежать от наглых рук. — Не знаешь, что? Что не умрёшь или что правда скучал? Сяо так сильно теряется, что барду хочется засмеяться — он так и делает, тихо, но счастливо. — Не знаю, — дышит, выдыхает — Венти ловит его дыхание кончиками пальцев и превращает его в колючий ветер. — А ты обязательно узнай, — подмигивает, дурачится, не может по-другому. Если не будет он, то цветы вокруг завянут, впав в долгую и беспощадную депрессию, а Венти не выдержит и умрёт вместе с ними и своими так и невысказанными чувствами. Якша смотрит недовольно — смущённо, Барбатос отвечает ласково и нежно. А потом тухнет, потухает, вянет. И грустно так на душе, будто лира его сломалась, а вино запретили на веки вечные. — Это из-за моих слов, да? Что ты должен радоваться нашим встречам, потому что это моё желание, — кусает губу — не больно, душа болит сильнее. Сяо молча сверлит взглядом землю — Венти хочется хоть раз побывать на её месте. Ответ и не нужен — тишина говорит всё за себя. Барбатос даже не знает, что сказать. — Ха-ха-ха, — смех слезами наворачивается на глаза, — я же шутил, Сяо. Не нужно относиться к всему так серьёзно. Да и, — грустно рукой по траве, рядом со сжавшейся в кулак ладонью адепта, — насильно мил не будешь. Только от того, что я этого пожелал, ты не станешь радоваться нашим встречам, поэтому не заставляй себя говорить такие вещи, — пожалуйста, пожалуйста, скажи ещё. Хотя бы раз. И обязательно искренне. Хоть раз скажи, что всё это не из-за того, что Венти — архонт. — Хорошо, — руки чешутся дать подзатыльник. Почему он такой… такой послушный? Почему не прогонит, если не нравится? Почему не вспылит? Не разозлится? Выкинь эту покорность, Венти напишет вместо неё тысячу песен о свободе лишь для одного тебя. — Сяо, — пальцем в щёку — каждый раз обжигается, но никогда не перестаёт так делать. Боль — единственное, что якша даёт ему сам, по своей воле, поэтому Венти черпает её, упивается ею до дрожи в коленках, пьянеет и задыхается, — небо во время грозы и то менее хмурое, чем ты, знаешь? Такими темпами я скоро начну брать на наши встречи зонт и громоотвод. Янтарный взгляд говорит о многом. Венти позволяет ему затянуть, заковать, потому что эти солнечные переливы злости со смущением настолько же очаровательны, насколько раздражённо поджатые губы — хочется поцеловать так, чтобы покраснели, опухли искусанные и не в силах вымолвить и слова против. — В следующий раз, — Венти двигается, внимательно вслушиваясь. Жадно ловит каждое слово. Ведь Сяо говорит, а это, считай, восьмое чудо света, — возьму затычки для ушей. Барбатос — долбаный фейерверк, который разрывается на тысячу маленьких, красивых-красивых, мерцающих огоньков. Взрывается от одной искры, сарказма Сяо, оглушительно и невероятно. — Ты язвишь?! — подскакивает, больно ударяясь макушкой об ветку — шипит от досады, потирая место ушиба. — Просто предупреждаю, — невозмутимо, безразлично, равнодушно и холодно — Венти замерзает, но остаётся таким же до жути счастливым и довольным. — Ты совсем меня не любишь, — не врёт, оттого и жалобно хныкает. Почему-то искренне надеется, что это разжалобит якшу, — я ради него готов и грозу, и шторм перетерпеть, а он хочет отгородиться от меня затычками для ушей! Может, в следующий раз мне ещё и маску для глаз принести, чтобы ты не видел меня? Сяо смотрит внимательно — Венти кусает губу от досады. Янтарь блестит, искрится, и на мгновение кажется, даже смеётся, но это лишь пузырёк воздуха, кислорода для Венти, в океане усталости и немого раздражения. — Не утруждай себя, — отворачивается. — Да что ты, Сяо, мне совсем не сложно. Я ради тебя готов пойти на… — Я сам возьму, — затыкается, осекаясь. Разглядывает собственные руки, а в груди бурлит досада и обида — её нежно утешает любовь. Не злись на него, он совсем дикий и нелюдимый, ты для якши — непривычное нечто, что пытается разрушить его привычный уклад жизни. — Ну вот, — кивает и смеётся — единственный щит Барбатоса против острого копья Сяо, и то, тот уже весь пошёл трещинами и скоро рассыпется пылью, — а я хотел тебе принести маску с кошачьими ушками, тебе бы очень пошло, — морщит нос, досадно отворачиваясь, — знаешь, такой… ммм, холодный и неприступный Охотник на демонов и с кошачьими ушками, потому что маска — единственный способ спастись от надоедливого меня. Сяо молчит. Венти неловко перетаптывается с ноги на ногу, не зная, что сказать. — Сяо, — устало выдыхает, — у тебя что-то случилось? — садится рядом, робко касаясь ладонью спины — он весь вздрагивает, но не отстраняется (конечно, саркастично думает Венти, сейчас бы шарахаться от архонта). — Нет. — Врёшь, — качает головой, — ты, конечно, всегда хмурый, но сегодня особенно. Что случилось? Неужели моя шутка про грозу и небо тебя обидела? — Нет. — Тогда в чём дело? Кошачьи ушки не понравились? Я могу принести обычную чёрную и злобную, чтобы не рушить твой таинственный образ, — ласково ведёт рукой по плечу — у обоих бегут мурашки. — Нет, — мотает головой, — не надо. — Карма? — отчаявшись, спрашивает Барбатос. — Нет. Неужели всё дело в том, что Венти его очень сильно достал? Спрашивать не страшно. Страшно услышать ответ. — Сяо, — поэтому он не спрашивает, — в мире столько слов существует, а ты заладил нет да нет, — наигранно весело, потому что если не будет веселиться бард, то все просто помрут от тоски, причём первым, кто не выдержит, будет именно Барбатос. — Неужели трудно сказать что-нибудь? Ты же не умрёшь от этого. — Нет. Венти ломает брови, отчаянно хмурится, и слёзы на глаза наворачиваются. Почему-то вид сгорбившегося, одинокого и такого грустного-грустного перед ним якши причиняет боль. Такую боль, что дышать тяжело и хочется, не знаю, горы свернуть что ли, лишь бы он улыбнулся. Хотя нет, в смысле почему-то, тут как раз-таки всё очевидно. Настолько очевидно, что Венти почти смеётся от досады. — Знаешь… есть другая легенда про янтарь, — прижимается к спине, молясь, нет, умоляя, чтобы его не оттолкнули. Иначе он точно свихнётся от отчаяния. — Раньше на небе было два солнца. Одно большое, другое маленькое, и светили они день и ночь, — Сяо замирает весь, не шевелится — Барбатос надеется, что ему не противно, — не было холода, не было никакой тьмы, только яркий-яркий, тёплый свет. Но однажды небо не выдержало тяжести и уронило большое солнце в море. Холодные волны остудили его, а острые скалы на дне раскололи светило на множество маленьких кусочков, — сердце бьётся в ушах, и страшно так сильно, что даже собственный голос, привыкший уже, казалось бы, ко всему, дрожит от напряжения. — С тех пор началась смена дня и ночи, появилась зима, потому что маленькое солнце не могло освещать землю со всех сторон одновременно. А море стало выносить на берег маленькие кусочки янтаря, и в каждом из них сохранилась капля застывшего солнечного света. Венти упирается лбом в спину Сяо, облегчённо выдыхает. Он смог — сердце не остановилось. Всё хорошо. Якша, кажется, не разделяет его радости: — Зачем ты рассказал мне эту легенду? — Слишком грустно считать, что янтарь — слёзы богини Юрате по погибшему возлюбленному, — пожимает плечами. — Причем тут я? — Твои глаза — настоящий янтарь, — улыбается нежно-нежно и печально — пока Сяо не видит, можно, — невероятные, красивые такие, что кажется, будто утонуть в них можно. И яркие, словно солнце, смотришь, и кажется, что они способны разогнать всю тьму этого мира. Кусает губы, чувствуя, как кровь хлынула к щекам. Адепт оборачивается. Непонимающе хмурится. Сверлит взглядом, будто от этого Барбатос возьмёт и заберёт свои слова обратно. — Я демон. — А я думал — ангел, — дразнится, корчится, недовольно морщится, — или стой, ты решил обменяться общеизвестными фактами? Тогда я бард. — Ты архонт. — Архонт тоже, конечно, но моя первостепенная задача — дарить радость людям своими песнями и легендами, поэтому бард. Бард и точка. И вообще, ты адепт, а не просто демон. Сяо прикрывает глаза и что-то шепчет себе под нос. Венти надеется, что он его сейчас не ударит. — Я демон, и я опасен, — хмурится, — зачем говорить мне такие вещи? — Опасен? — Венти хочется вцепиться пальцами ему в щёки и растянуть в стороны, а потом повторить все свои комплименты в его удивлённое лицо, — единственное, чем от тебя несёт за версту, так это холодом и безразличием, но никак не опасностью. Серьёзно, я скоро замёрзну, видишь, — дёргает за шнурок своего плаща, — ты думаешь я его просто так ношу что ли? — У тебя отсутствует чувство самосохранения, — бормочет под нос Сяо, качая головой. — Ага, отбито напрочь, — согласно кивает Венти, довольно улыбаясь. Радость теплом разливается в душе — ему удалось разговорить якшу. — А глаза у тебя всё равно самые красивые. Словно солнце. Это даже символично, ведь ты разгоняешь тьму. — Не разгоняю, а впитываю. — Какая разница? — Барбатос пожимает плечами. — Главное, что ты несёшь за собой свет. — Разрушение и смерть. — Тебе хиличурлов сейчас жалко стало что ли? Не переживай, они плодятся, как кролики, убьёшь одного, через день на том же месте десять появится. И про людей, которых ты ежедневно спасаешь, убивая этих самых хиличурлов, забыл что ли? Якша молчит — Венти доволен, ведь у него получилось его переспорить. Настолько доволен, что даже песню какую-то насвистывает. — Твои глаза тоже красивые. Давайте на этом остановимся вместе с сердцем Барбатоса. Ему однозначно нужно передохнуть. — Ммм, — чаща переворачивается, нежность разливается — Венти даже не в силах её скрыть, — спасибо, Сяо, — улыбкой ласково и рукой осторожно по щеке, боясь, что откусят, но всё равно так смело и решительно. Ради таких моментов он и живёт. Ради них носит тяжёлые кандалы и обнимается с терновником, крепко прижимая его к израненной груди. — Не надо, — Сяо отводит взгляд. Не вырывается — покоряется. Венти обретает крылья, — меня благодарить. Это просто правда. — Ты сказал это не потому, что я сделал тебе комплимент? — осторожно и тихо, с маленькой надеждой и большим страхом в душе. — Нет. — Тогда всё равно спасибо, — облегчение лёгким ветром разносит семена одуванчиков, и Венти улыбается. Ярко и счастливо. Сяо любить очень трудно. Не любить его ещё труднее.