Любить тебя трудно

Когда якша разлепляет глаза, то, к собственному удивлению, видит перед собой совершенно незнакомый потолок. И кровать под ним какая-то слишком мягкая, не такая, как на постоялом дворе Ван Шу. И чувствует он себя очень даже неплохо. Может, он правда умер? — Очнулся? — уставший, но до боли знакомый голос заставляет чуть ли не подлететь на месте и нервно повернуть голову вбок. Венти сидит рядышком, обессиленно растёкшись на стуле. В тёмной комнате, освещаемой только лунным светом и лазурными кисточками непослушных косичек, особенно остро выделяются залёгшие под глазами круги и сухие, обескровленные губы со впалыми щеками — будто он не спал и не ел не меньше недели. — Венти? — Сяо пытается приподняться на локтях, но бард тут же давит ему ладонью на грудь, укладывая обратно. — Лежи, о архонты, просто лежи, ладно? — вымученно трёт лицо рукой и качает головой. — Как ты себя чувствуешь? — Что произошло? — адепт напряжённо осматривается. Скользит взглядом по незнакомой комнате — массивному шкафу из берёзы, грозно возвышающемуся в углу, небольшому столику с лирой на нём и парой листочков, шуршащих из-за проникающего в приоткрытое окно ветра, по барду, что выглядит так, будто скоро свалится замертво от усталости. Не понимает в чём дело. — А, — Барбатос машет рукой, улыбаясь, — ну, знаешь, меня так достало, что ты постоянно рискуешь собой и доводишь себя чуть ли не до смерти, что я тебя похитил, — Сяо непонимающе моргает и хмурится. — И ты вовсе не напугал меня до чёртиков, когда заявился в «Долю ангелов» с дыркой в животе, совсем нет. У нас это вообще обычное дело, знаешь? Каждый день красивые до ужаса адепты приходят, заливают кровью пол и отключаются. Посетители уже даже не удивляются, — замолкает и отчаянно кусает губы. Вообще, Венти хотелось на него накричать и надавать подзатыльников за то, что так напугал. За то, что довёл себя до такого состояния. Вместо этого, он как обычно шутит. Сяо обескураженно выдыхает. А что ему делать? Он правда надеялся, что это сон. Или, что он умер, не знаю. Надеялся, что ему причудилось, что он так бесцеремонно завалился к Венти. — Прости, — прикрывает глаза, — я… Барабатос хмурится и злобно зажимает ему рот ладонью: — Какое, к хиличурлам, прости? Ты серьёзно? Не смей, — сползает со стула на пол — стоит на коленях перед кроватью, прижавшись лбом к руке якши, — не смей извиняться, иначе я тебя ударю, — тяжело и прерывисто выдыхает, пытаясь успокоить ноющее от боли сердце, — я… я так перепугался, думал, что ты умрёшь. Ты пять дней в отключке лежал, пять, понимаешь? И первое, что говоришь, очнувшись, это «прости»?! Да к хиличурлу твои извинения, они мне не нужны! — бьёт кулаком по кровати — Сяо невольно вздрагивает. — Просто… просто пообещай, что больше никогда так не сделаешь. Якша чувствует вину. Венти… он правда за него так сильно волновался? Всё-таки, правда не стоило приходить. — Извин… — Барбатос недовольно пихает его в плечо, — хорошо, — сдаётся, — просто… ты говорил, что если мне плохо, я могу прийти к тебе, — закрывает глаза и болезненно морщится, — и я подумал… Венти вскакивает на ноги и смотрит так ошарашенно, что адепт неловко ёжится. Смущение короткими разрядами тока бежит по коже. — Ты… ты помнишь? — улыбается, смеётся, прикрыв лицо рукой. — Я думал, что ты… — Помню. У Венти появляются крылья за спиной, и, кажется, он действительно может летать: — Ты… я не врал, но, — кусает тыльную сторону ладони, — Сяо, я говорил приходить ко мне, если тебе плохо, а то состояние… ну, в котором ты заявился в «Долю ангелов», плохим не назовёшь. Оно было ужасным, Сяо, ты чуть не умер! Я же говорил, приходить, когда тебе пло-хо, а это значит, как минимум, что не нужно доводить себя до состояния «ужасно», ясно? Нельзя, просто нельзя, понимаешь, так делать, не нужно продолжать сражаться, если ты ранен. Просто… — останавливается, чтобы перевести дух, — просто не делай так больше, не заставляй меня волноваться за тебя ещё сильнее, просто, пожалуйста, проси меня о помощи чаще и до того, как всё станет настолько плачевно, что мне придётся тебя с того света вытаскивать. Адепт устало моргает и кивает. Согласен на всё, только не смотри так больно и печально, пожалуйста, пожалуйста. Не делай такое грустное лицо, не плачь, не расстраивайся. — Всё хорошо, — зачем-то добавляет. — Да что ты говоришь? Сяо, — машет рукой перед его лицом, — у тебя дырка в животе! Если это хорошо, то я даже спрашивать не хочу, что тогда плохо. Плохо, когда ты не рядом. — Уже не болит, — информирует на всякий случай. Но сердце болит всё ещё, как обычно. — Конечно, не болит, ты столько дней проспал, — Барбатос устало опускается на край кровати, внимательно всматриваясь в равнодушное лицо якши, — что уже не может болеть. — А ты? — А что я? У меня дырки в животе нет, — улыбается, приподнимая край рубашки, — видишь, целый и невредимый. Сяо смотрит туда на всякий случай, не подумайте. Просто, чтобы убедиться, а то вдруг там и правда дыра? Она не там — она в груди, Венти её не показывает. — А ты спал? Барбатос удивлённо моргает. — Как я мог спать? Сяо, ты чуть не умер, напоминаю на всякий случай, — качает головой, улыбаясь уголками губ, — по-твоему я смог бы заснуть? — Нет? Венти тихо смеётся, рассматривая недоумённого Сяо. Наклоняется ближе-ниже, поражаясь собственной смелости (всё равно якша ранен, ничего особо сделать не сможет), упирается лбом в грудь адепта и облегчённо выдыхает. — Всё нормально, вот обо мне уж точно не нужно переживать. Сяо хочется раздражённо фыркнуть и сказать, что единственное, о ком якша переживает всегда, это о Венти. — Ну и почему ты снова такой недовольный? А? — пальцем по хмурым бровям, разглаживая их. — Я тебя с того света еле вытащил, считай, у тебя второй день рождения теперь есть, а ты снова хмуришься, ну, — по щеке нежно-нежно, ласково и тоскливо — адепт прикрывает глаза, наслаждаясь робкими прикосновениями Барбатоса. — Спасибо, — смущённо и ворчливо. Не нужно ему, чтобы его спасали. Просто будь рядом всегда, ну же, Венти. — Всегда к твоим услугам, — улыбкой, словно скальпелем по коже, тёплым дыханием по щеке и косичками щекотно и невесомо по шее. Сяо неотрывно глядит в помутневшие, сонные аквамариновые глаза, чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног. Венти нависает сверху, не стесняется, не смущается. Ведь для него это ничего… обычное дело, он не задыхается, приблизившись к нему ближе, чем на метр. Так, думает Сяо. А Барбатос просто теряется. Боится приблизиться, не может отстраниться. Поэтому просто пилит нечитаемо-мутным взглядом спокойно-равнодушное лицо адепта, его влажно мерцающие в темноте янтарными искрами глаза, его спутанные, волнами стекающие по подушке волосы, губы, слегка приоткрытые, будто магнитом притягивающие - еле сдерживается. Сяо думает, что будь он чуть-чуть смелее, чуть-чуть увереннее в себе, совсем чуть-чуть… тогда можно было бы и рукой на затылок, притягивая ближе. И к губам, мягким и податливым, ловя удивлённый выдох своими собственными. Тогда можно было бы нежно и осторожно, так, как всегда того хотелось, с привкусом миндального тофу и одуванчикового вина до опьянения, пока воздух не закончится. Тогда можно было бы… — Сяо? — Барбатос выдыхает его имя, оно ложится тёплым ветром на влажные губы, и адепт отмирает. А смелости-то всё-таки хватило. И они оба даже не поняли, что произошло. Смотрят так удивлённо, так счастливо, так нежно и потерянно. Дышат через раз, балансируя на ветру где-то в другой реальности, там, где такие поцелуи не кажутся чем-то невероятным. Венти сглатывает, прикрывая горящие от напряжения глаза - для Сяо будто сигнал к действию. Пальцами сильнее зарывается в мягкие, шёлковые иссиня-чёрные пряди и снова к себе. Снова ближе, снова ловить удивлённые вздохи своими губами. Снова мягко и осторожно. Снова нырять и купаться в теплом ветре и воздушных одуванчиках. Венти, его любимый, самый добрый и нежный Венти, снова не отстраняется. Снова отвечает. Снова позволяет фейерверкам оглушительно взорваться в груди. Снова позволяет рукам поползти вверх по шее, щекам, скулам, и это так обжигающе-приятно, что даже не верится. Когда якша копошится, пытаясь приподняться на локтях, от Венти не отрывается, не подумайте, бард ласково, почти невесомо укладывает его обратно: — У тебя дырка в животе, или ты забыл? — у Сяо голова кружится от того, как невероятно ощущается его улыбка на собственных губах. Смотрит безумно с затопленной угольным зрачком радужкой, жадно глотает воздух ртом, и не верит. Не верится, и туман в голове, а волосы непослушно разметались на подушке — Венти крутит их на пальцы и глядит глубоко, чёрными, чернильными в молочной темноте глазами, и его слабая улыбка — самый сильный наркотик. Сяо тянется снова. Снова одной рукой в волосы, другой беспомощно за плечо, яростно сминая плащ пальцами. Венти падает. Окунается с головой, и ладонями хаотично по груди, по скулам, по простыни, сжимая её дрожащими руками. И на душе так легко, легко. — Сяо, — а остановиться трудно, — Сяо, — шепотом на ухо, мурашками по коже и улыбкой в макушку, пока якша цепляется пальцами, не в силах выпустить, тянет обратно, яростно желая вернуть, забрать, овладеть. Не понимает, что он уже давно властвует над самым свободным архонтом во всём Тейвате. — Сяо, — адепт замирает, пытаясь собрать пьяные мысли воедино, — тише, — ладонью ласково по щеке, глядя в растерянно-янтарные глаза, — ничего не имею против, но, напоминаю, у тебя дырка в животе, и мне не хочется, чтобы она снова начала кровоточить. — А когда заживёт? — мысли туманом клубятся в голове, мешают думать и говорить трезво, и Сяо даже не понимает, о чём он вообще спрашивает. Только смотрит так дико и голодно, что у Барбатоса все чувства в узел и вниз живота тянутся. — А когда заживёт, поцелуешь меня так ещё раз, хорошо? Ещё столько раз, сколько захочешь, — кончиком пальца по губам и тихим радостным смехом по сердцу, залечивая раны. Сяо облегчённо выдыхает. Цепляется руками за шею, прижимая ближе, к груди, вслушиваясь. Сердце замирает. Радостное «тук» и следующее за ним спокойное «тук-тук». Хочется не верить и плакать. — Сяо, — бард копошится, пытаясь подняться — якша беспощадно сжимает его в своих руках и не даёт отстраниться, — у тебя… — Дырка в животе, — устало бормочет, — помню. Если уйдёшь, будет болеть. Венти замирает лишь на секунду. А потом расслабляется, устало, но счастливо растекаясь по адепту. Ласково трётся щекой об грудь: — Ну и что мне с тобой таким упрямым делать? — выдыхает куда-то в ключицы, неуклюже приподнимаясь на локтях. Сяо смотрит растерянно и пьяно, руками ласково поглаживая бледные щёки архонта: — Любить, — честно и искренне настолько, что бард хихикает, сгорая от умиления. — Люблю, — согласно кивает, — давно и сильно люблю. — Правда? — Венти поражается тому, как обескураженно может выглядеть якша, после того, как минут пятнадцать с ним целовался. Не думает же он, что бард просто по-приколу ответил на его поцелуй? — Правда, — и счастье с облегчением медом растекаются в душе обоих. — Хорошо, — серьёзно кивает, заправляя Барбатосу выбившуюся прядь волос за ухо, — я тоже. — Тоже что? — издевательская улыбка так и просится на лицо, но Венти правда старается сохранить его серьёзным. — Люблю. — Кого? — и, главное, так удивляется искренне, что Сяо недоумевает. — Тебя. Архонт смеётся в плечо якше. — А, а я подумал кого-то другого, точно же не меня, которого ты поцеловал минут пять назад. Сяо хмурится, бросая недовольный взгляд на Барбатоса, удобно устроившегося у него на груди. Снова издевается. — Тебя люблю, — и легонько по макушке хлоп, будто обиженно, архонт от этого заливается смехом ещё больше. — И я, — прижимается, обнимая за шею руками, — я тоже тебя люблю, Сяо. Так сильно люблю, ты даже представить не можешь. И так давно люблю, ещё с нашей первой встречи, представляешь? Ты был таким потерянным и, о архонты, просто невероятно недоверчивым и красивым, я чуть с ума не сошёл. И сейчас чуть не сошёл. Всегда схожу с ума, когда ты рядом, знаешь? Просто… ты, просто ты невероятный, я так сильно тебя люблю, — Сяо старается ровно дышать, но получается трудно. Венти, он всегда такой, вывалит кучу слов, а якше потом разгребать их и захлёбываться каждым. — Я тоже, — чувствует, как кровь хлынула к лицу, спасибо, что в комнате темно, а то он умер бы от смущения, — тоже с первой встречи… люблю. Барбатос улыбается. — Выходит, мы оба дураки. — Мгм, — сонно мычит Сяо, — да, — зевает. Бард осторожно сползает с якши и укладывается рядом, прижимаясь к боку. Не выдерживает и осторожно гладит по голове, щекам — страшно, что сон, не верится и дышится легко — адепт что-то бормочет под нос и подставляется под нежные касания — в груди теплеет. Если это сон, то он не хочет просыпаться. Укрывает их одеялом, натягивает его по самый нос, чтобы спрятать счастливую улыбку — всё ещё не верит, но, о архонты, как же сладко, как же хорошо и радостно. Как же легко. Сон накрывает медленно, как сквозь пелену, Венти продолжает смотреть, любоваться, думать, осторожно касаясь своих губ кончиками пальцев — они всё ещё горят, немного припухлые — вслушивается в размеренное дыхание Сяо прямо над ухом до мурашек и бабочек в животе. А утром, когда якша проснётся и обомлеет в первую секунду от ужаса, увидев сладко сопящего Венти у себя под боком, тот просто лениво приоткроет глаза и сонно улыбнётся, кончиками пальцев ласково касаясь мигом покрасневшей щеки. Солнечные лучи, мерцающие в дымчатом аквамарине, обязательно ослепят и вознесут до небес — Сяо облегчённо выдохнет и крепче прижмёт барда к себе, радостно улыбаясь в иссиня-чёрную макушку, а Венти почувствует её — улыбку, и сердце снова, как это обычно бывает, замрёт и потом пустится вскачь, в унисон с сердцем якши. Не сон, это не сон — успокаивающие мысли в голове и сжать хочется так крепко, чтобы слиться воедино. — У тебя… — тихо бормочет Барбатос, но не отталкивает, сам льнёт, жмётся ближе. — Дырка в животе, — выдыхает на ухо Сяо, — с тобой не болит. — Ммм, — бард довольно жмурится и потягивается, — тогда ладно, — и обязательно целует. Легко и воздушно. Пьяно и нежно. Любить вообще сложно. Бывает больно, бывает досадно. Бывает смотришь, как он улетает куда-то, подхватываемый ветром, и досада вьётся в душе, что не может так же свободно и легко, за ним. Бывает тянешь его за собой, вперёд, к свету, опаляя лицо яркими лучами любви, а он упрямится, стоит на месте и смотрит так равнодушно и осуждающе, что хочется лечь на землю и заплакать. Бывает бьёшься о стену головой или пытаешься поймать пальцами неуловимый ветер. Бывает смотришь и в упор не видишь, и больно так, что хочется отказаться, но сердце протестует. Потому что на самом деле любить вовсе не трудно — трудно не любить, когда хочется просто отпустить и забыться. И трудно увидеть: разглядеть под маской счастья, лёгкой улыбчивости и смеха, маской жестокого равнодушия, безразличия и злости тепло и нежность, томящееся в сердце. Очень трудно. Порой на это уходят целые столетия. Сяо и Венти подтвердят.