Любить тебя трудно

Любить Сяо — это не помнить ничего от слова совсем и помнить всё до мельчайших подробностей. Это не помнить, что он говорил, как реагировал, не помнить, почему злился и злился ли вообще. Не помнить, как красиво мерцали его глаза в молочном свете луны. Не помнить, как плавно колыхались на ветру тёмно-изумрудные пряди, то и дело ненароком касаясь фарфоровой щеки. Не помнить, как самые желанные на свете губы сжимались в тонкую полоску от досады и злости. Не помнить, как он уходил от прикосновений, злобно шипя. Не помнить совсем ничего. Зато помнить, как глухо грохотало сердце, а почему, совсем не важно, главное, что из-за Сяо. Помнить каждое сказанное ему слово — в комплиментах и историях повторяться нельзя. Запоминать, что не стоит говорить, потому что он может разозлиться, а что наоборот, может вызвать ласковое мерцание глаз. Помнить, что он до одури любит миндальный тофу и подсовывать его ему через раз, чтобы подобрел. Помнить, какие мелодии ему нравятся больше, и заучивать их до стёртых в кровь пальцев, чтобы звучали более, чем идеально. Помнить, где ему нравится больше — на вершинах скал, где людей поменьше и ветра побольше. Помнить, что цинсинь — единственный цветок, которому он действительно может обрадоваться (Венти пока ещё не знает, что сесилии привлекают его гораздо больше), даже помнить, где они растут и как за ними ухаживать. Помнить, какие лекарства могут помочь ему и где стоит искать Бай Чжу, чтобы их купить. Помнить, что каждое полнолуние он особо страдает от кошмаров, помнить, как тихо и незаметно открыть окно в его комнату и ветром прошмыгнуть к изголовью кровати, чтобы успокоить мечущегося адепта. Любить Сяо — это помнить всё, что нравится ему, и не помнить ничего, что так ускоряет сердцебиение. «Послушай, Сяо, если тебе будет плохо, ты всегда можешь прийти ко мне, я обязательно найду способ помочь тебе» — корит себя за эти слова, проклинает. Потому что именно с них начались его ошибки. Именно они стали главной баррикадой, которую Венти тщетно пытается разрушить уже миллионы столетий. Барбатос всматривается в лунную даль перед собой: море нежно волнуется под ногами, шепчет и ласкается к скалам, пытаясь подобраться поближе, услышать нежную мелодию флейты, поиграть с непослушным ветром, волнами бьётся об острые скалы и с плеском падает обратно, рассыпая солёные капли. Спиной чувствует пристальный взгляд, но не спешит оборачиваться. Доигрывает свою волшебную мелодию, улыбаясь уголками губ — ночной гость, тот, что так захлёбывался кровью несколькими часами ранее, что пришлось насильно вдувать в него воздух, на губах всё ещё танцевал приятный миндальный привкус (но об этом Барбатос ему напоминать не будет, а то мало ли), оказался очень терпеливым. — Кто ты? — стоит Барбатосу отнять флейту от губ и осторожно уложить её на колени, играясь кончиком указательного пальца с мягкой нежно-розовой кисточкой, как адепт подаёт голос — не двигается, просто напряжённо всматривается в архонта и крепко сжимает своё копьё в руках. Бард поворачивается медленно, взглядом тут же натыкается на горящие в темноте цветом молодого месяца глаза. Наверное, думает Барбатос, он хочет выглядеть грозно, но почему-то всё равно похож на нахохлившуюся кошку, у которой отобрали сосиску. Губы растягиваются в беспечной улыбке, и сердце почему-то радостно пропускает удар, будто чувствует, насколько роковая эта встреча. — Я Барбатос, — склоняет голову вбок, и смотрит так задумчиво, изучающе, будто перед ним несколько бутылок вина, а выбрать можно только одну, — а ты? Якша, на удивление, архонту даже не отвечает, лишь голову покорно, будто его бить сейчас будут, склоняет и готовится рухнуть на колени. Бард в ужасе. Как?! Это прекрасное создание, будто с небес сошедшее, правда склонит колени перед ним? Перед обычным архонтом-раздолбаем? Просто немыслимо. Хочется заплакать от досады. Ну почему? Почему, несмотря на всю его стойкость и силу, он кажется таким… таким несвободным, будто насильно запертым в собственном теле? — Ой, нет, нет, только не нужно так себя вести, ладно? — пожалуйста, перестань, барду, как минимум неловко, как максимум обидно, он вообще-то вопрос задал, а его проигнорировали. — Ну, Барбатос я, и что с того? Невелика честь, о архонты, просто подними голову и посмотри на меня, — позволь ещё хотя бы раз взглянуть в твои волшебные, будто из янтаря сделанные, глаза. И сердце снова пропускает удар. Адепт поднимает голову. Снова озаряет ярким солнечным светом молочное лицо барда — слепнет, но отвернуться не может, а улыбка сама просится на лицо. Да что с ним такое? — Ну вот, видишь, ты не умер от того, что не выказал должного уважения, и я совсем не обиделся, — тихо смеётся, словно так он сможет убедить это недоверчивое создание в своей искренности. — Как тебя зовут? — Сяо, — у Барбатоса кружится голова. Тихий, хриплый, почти неслышный, он почти не долетает до барда, прерываемый волнами, но архонт намеренно напрягается весь и заставляет ветер умолкнуть, чтобы потом умереть от красоты его голоса. — Сяо? — как же, о архонты, красиво, как же… как же хочется написать песню. — Вау, мою флейту зовут так же, — нервно крутит её в руках, почти роняет в воду, но делает вид, что всё нормально. Кажется, якша настолько напряжён, что даже не заметил, а Барбатос снова тихо смеётся, — ну, точнее, это не её имя, а скорее разновидность… но это не важно, так? Сяо — очень красивое имя. Мне нравится, — не понимает, что за чушь несёт, но губы открываются сами по себе и слова вылетают совершенно непонятные, но такие, хиличурл их побери, правильные… Якша молчит. Смотрит так внимательно. Так недоверчиво. Так обескураженно… так, что хочется успокоить его и дать конфетку. — Сяо, скажи, а часто ты так… — а ещё у него коленки трясутся, и Барбатос как-то вовремя вспоминает, что Сяо недавно чуть не умер, — ммм, ну так… умираешь где-нибудь в Ли Юэ? — Да, — даже не моргает, чеканит, пробивая сердце архонта стрелой насквозь. В этот момент бард слышит щелчок. Это замок на цепи закрылся, а потом бульк, и ключ ушёл на морское дно. Хочется плакать и смеяться. Надо же, архонт свободы только что попал в клетку, позволил поймать себя самому несвободному человеку из всех, кого он встречал раньше. — И кто тебе обычно помогает? — надежда, бард ещё помнит, умирает последней. А это значит, что, может, это просто несчастный, единичный случай. — Не пойми неправильно, просто ты был совсем один, я… — вздыхает, путаясь в словах и запинаясь, — боялся, что ты умрёшь, — не просто боялся, он был в диком ужасе, когда случайно наткнулся на него, дышащего через раз с пробитой насквозь грудью и самым прекрасным лицом во всём Тейвате. — Никто. Да уж, многословности ему не занимать, грустно думает Барбатос. Почему-то, глядя на его уставшее, заспанное и такое одиноко-разбитое лицо, в его переливающиеся морскими бликами глаза, полные мольбы о помощи, хочется обнять и утешить. — Никто? — теряется окончательно. — Тогда как…? — Не знаю, — Сяо так беспечно пожимает плечами, будто это обычное дело — свалиться замертво на Тростниковых островах, наткнуться на архонта и влюбить его в себя одним только своим янтарным взглядом, — просто не умираю. Барбатосу хочется забрать к себе и медленно, цепь за цепью снять с него все оковы. — Послушай, Сяо, — поджимает губы, серьёзно вглядываясь в бледное лицо якши, — если тебе будет плохо, ты всегда можешь прийти ко мне, я обязательно найду способ помочь тебе. Якша выглядит настолько обескураженно-сконфуженным, что архонт тут же жалеет о своих словах. Ну серьёзно? Они знакомы-то всего ничего, а бард уже говорит, что поможет ему во всём, в чём потребуется. Так настырно бьётся в наглухо закрытую дверь, что хозяин просто уходит, прячется в шкаф и молится, чтобы его оставили в покое. — Не пугайся, — пытается было всё исправить и спешно встаёт на ноги, собираясь подойти, подлететь ближе, — я архонт свободы, ты сам, наверное, знаешь. Как я могу пройти мимо того, кто закован в тяжёлые цепи так, что еле переставляет ноги? — глупо оправдывается, глядя в полные ужаса и непонимания глаза. В них отражается полная, молочно-бледная луна, и это так завораживающе красиво, что Барбатос просто замирает на месте, нервно улыбаясь. Сердце пускается вскачь, пытаясь вырваться навстречу к неровным изумрудно-синим прядям, колыхающимся на ветру. А пальцами так и хочется провести, ощутить на ощупь ту самую, нежно-лазурную, прямо как и кончики косичек барда, позволить ей ненароком коснуться ладони и полететь дальше, навстречу луне. Копьё угрожающе поблёскивает в молочной темноте, крепко сжатое в руках адепта — он выглядит воинственно-растерянно, тоскливо и так мило, что архонт прерывисто выдыхает и пытается взять себя в руки. — Сяо, — имя на вкус, как сладкий миндаль, его хочется постоянно повторять, шептать, кричать. Барбатос ограничивается только одним разом, — ещё увидимся, ладно? — правда надеется, обещает себе ещё когда-нибудь увидеть его — такого несвободного и такого невероятного. — Только постарайся больше не умирать, — почти умоляет, и это так противоречиво, ведь архонт тут именно Барбатос, а не Сяо вовсе. В последний раз смотрит в полные недоверия и непонимания янтарные глаза. И чувствует себя так глупо, что просто растворяется в ветре, улетает, тщетно пытаясь остудить полыхающие щёки. Надо же, самый красноречивый бард в Мондштадте умудрился опростоволоситься перед человеком, который пленил его одним только своим взглядом. «Ну зачем? Зачем я так активно пытался с ним подружиться?!», — измученно хмурится, почти стонет в голос. — «Только сильнее его напугал, вот дурак». Венти грустно улыбается, вглядываясь в своё отражение в бокале вина. И почему он сейчас внезапно об этом вспомнил? Он тогда так успокаивал себя, мол, не страшно, может всё не так плохо. Нет, всё плохо, Венти. Ведь прошло столько лет, а он так ни разу и не пришёл, даже когда было настолько плохо, что якша просто скулил от боли, свернувшись калачиком у себя на кровати. Он просто… бесполезен. — Венти? — Кэйя пихает его в плечо, двигая бокал ближе. — Ты чего притих? — А? — бард бездумно смотрит на взволнованного рыцаря, почти машинально растягивая губы в пьяной улыбке. — Просто задумался, всё в поряд… Не в порядке. Кажется, надо переставать пить. Архонт несколько раз глупо моргает, даже глаза трёт. Не помогает. Сяо, его милый Сяо, стоит посреди таверны и пилит его таким… непонятно-грустным взглядом, что в горле ком встаёт. Красивый такой, как обычно — пьяные мысли в голове — даже сейчас не оставляет, мерещится, преследует, раздражает мысли и чувства. Ну вот, и вино уже не помогает — хочется плакать. Мутно-аквамариновым взором рассматривает такие привычные черты лица, многочисленные раны, кровь на губах, кровь на руках, кровь на боку, на лице. Стоп. — Венти, — над ухом что-то неприятно жужжит. Бард почти отмахивается, пока не вспоминает, что отмахиваться от Дилюка — не очень прилично (вдруг вино перестанет продавать?), и нервно поворачивает к нему головой, почти насильно отрывая взгляд от Сяо, — ты его знаешь? Он так на тебя смотрит… и, кажется, ему не очень… хорошо. Барбатос так широко распахивает глаза, что Рагнвиндр удивляется и отшатывается в сторону, а бард вскакивает со стула, моментально оказываясь около якши. — Сяо? — руки дрожат, тянутся, но боятся коснуться. Вдруг всё-таки мираж? Пожалуйстапожалуйстапожалуйста, пусть это будет мираж. — Сяо, что случилось? Ты… ты весь в крови, Сяо, о архонты, скажи хоть слово, — адепт не отвечает, а Барбатос так паникует, что готов разрыдаться в голос. — Сяо?! Сяо! Якша падает. Венти подхватывает его под руки и сам почти валится на пол — спасибо вовремя подоспевшему Дилюку, не позволившему им обоим поцеловаться с полом. За это он позже отблагодарит. А сейчас — Венти кидает отчаянный взгляд на Сяо, до боли прикусив губу — он будет спасать любовь всей своей жизни. Снова. Господи, пожалуйста, пусть с ним всё будет хорошо — крепко жмурится, смаргивая слёзы: — Только попробуй умереть, Сяо, иначе клянусь, я воскрешу тебя, чтобы снова убить.