Истинный сын Ноксуса

***

      К концу второго месяца руины практически разобрали.       Основание Башни Совета осталось целым, и было решено создать мемориал. Вместо стульев — скорбные бюсты, высеченные из цельных белых каменных глыб. Застывшие лица напоминали своих прототипов, обесцвеченных взрывом. Виктор помнил эту серую, всепокрывающую пыль. И обрывки бумаг, кружащиеся в багровом небе пепельными хлопьями.       Больше он практически ничего не помнил.       Голосование. Мэл объясняет что-то одному из членов Совета, Джейс, не отрываясь, смотрит на Мэл — даже со спины было понятно, что он улыбается. Теория подтвердилась, когда Джейс повернулся к Виктору, и Виктор отдал бы многое, чтобы заморозить эту секунду в вечности. В следующую упала Луна.       Вспышка. Джейс что-то крикнул, прямо на ухо, прежде чем накрыть Виктора своим телом. И вот что странно — Виктор полетел спиной назад, а пола все не было и не было. Долгих несколько секунд он чувствовал лишь плотную ткань под щекой и тяжелую руку на затылке. Обрыв. Щелчок. Алые облака. Во рту металлический привкус. По груди разливается неприятное тепло. Виктор пытается сбросить с нее то, что ее придавило, и лишь через секунду понимает, что это тело. Он не успевает понять, принять, ощутить, он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Талиса, но следующее, что он видит, это стена больничной палаты.       К Джейсу нельзя. Точнее, к выжившему Советнику нельзя.       Это Виктор понял в свою первую неуклюжую попытку побега. Во вторую к нему в палату ворвался Хеймердингер, и Виктор впервые видел, чтобы тот плакал. Он тогда так растерялся, что пообещал больше не пытаться вырваться из госпиталя. Зря, конечно. Когда Виктора выписали, от Джейса остались только газетные вырезки.       «Советник покинул Пилтовер: Прогресс на Службе Войны», кричали громкие заголовки.       Джейс с ним даже не попрощался. Он просто исчез. Луна, полет, поворот головы, тишина.       «С повышением, боров», — кисло бормотал Виктор каждый раз, как проходил мимо двери в лаборатории. На ней висел кусок одной из газет: вырванная очередная статья, интересная не своим содержанием (безмозглые журналисты), а использованной фотографией. Они выбрали не культовый портрет, украшавший самодовольным оскалом улицы, плакаты, чашки, дощечки, а фотокарточку со студенческой поры. Еще не такой плечистый, еще испуганный, еще не заблудший в политических дрязгах мальчишка. Видимо, из семейного альбома. Спасибо госпоже Талис.       Виктор навестил ее всего раз, интересуясь, нет ли от Джейса вестей. Нет. Ни единой весточки, даже матери не удосужился написать. Он ведь теперь Дитя Ноксуса, возможно, наследник дома Медарды. Прилетит на каком-нибудь очередном дирижабле, в День Прогресса, милостиво помахать им всем, неудачникам, ручкой. Он-то сбежал от разразившегося в Пилтовере хаоса, от экстренного совещания, от бесконечно гудящего сигнала тревоги. Миротворцы перековывались в Солдат, и, набрав в легкие воздух, ныряли вплоть до антресольного уровня Зауна, пытаясь вытащить за синие длинные косы разыскиваемого преступника. Без Совета власть временно оказалась в руках Профессора, других кандидатур просто не было, они превратились в скрипящий на зубах прах. Но что Хеймердингер? Он, растерянный, испуганный, подавленный смертью, превратился в плюшевую игрушку подоспевшего Ноксуса. Госпожа Медарда так удачно оказалась в городе во время теракта. Даже на похороны дочери попала.       Похоже, он перебарщивает в суждениях. Это все злость на Джейса. К Мэл Виктор ненависти никогда не испытывал, разве что его раздражало, насколько легко она манипулирует своим любовником. И Джейсу ведь слова не скажешь: обидится, речь ведь о самолюбии. Завопит — ты ничего не понимаешь! И в каком-то смысле будет прав. Виктор не видел смысла в политически-любовных шахматных партиях. Эмоциональный пат, переходящий в постоянный мат.       Один раз Виктор посетил мемориал. Он убеждал себя, что делает это в дань памяти, но на самом деле ему хотелось еще раз убедиться, что там не будет высечено в очередной мраморной колонне лицо Джейса. Виктор бы с ума сошел, увидев вместо бронзово-оливковой кожи могильную бледность.       Статуи Джейса не было. И Виктор, чуть совестливо шаркнув, положил цветы напротив памятника Мэл.       Ее плечи украшала привычная позолота.       Во всем остальном, Виктор пытался забыть новоиспеченного сына Ноксуса, и погрузился в работу с болезненным рвением. Естественно, ядро было целым и невредимым. Даже последнее желание друга умудрился не выполнить, ты подумай.       — Идиот, — иногда вслух ругался Виктор, и ругательство отражалось эхом от стен опустевшей лаборатории. Настолько звонко, что спустя месяц ученый покинул стены Пилтовера и погрузился, как бы выразились журналисты, будь им дело до Виктора? В родную помойку. Здесь Виктора не трогали шум политических интриг, тревога звучала насмешливо и преступно глухо. Конечно, был некоторый риск, но не бывает экспериментов без риска. У него остались воспоминания об укромных закоулках Зауна, осталась пара знакомых, и осталось ядро. Будь оно проклято навеки.       Словно в насмешку, оно вернуло ему силу, и Виктор вновь не чувствовал бесконечно-тянущей боли в ноге. Теперь он чувствовал ее в области сердца. Трость он отпускать не решался, выучил, что доверять магическим артефактам себе дороже. Да и привычнее так было.       А ведь в башню Совета прилетело их собственной разработкой.       Им отправили посылку обратно, до адресата, вручить лично. Вернули драгоценный камень в оправу прогресса. И раз уж он теперь единственный, кто в курсе всех нюансов происходящего, ему над этим и работать. Надо составить план. Первое — поставить под полный контроль озлобленное ядро. Определенно, оно требовательно к плате, и если его не кормить, постепенно замедляет обороты и умеряет жадность. Второе, обезопасить себя и Заун на случай провала пункта номер один. Одного чудовищного взрыва вполне достаточно. Третье, нужно сделать все это быстро. Он выжил только потому, что Смерть приберегла его на десерт, а Джейса она просто… пожалела.       Виктор скосил взгляд на фотографию.       Он абсолютно точно скучал. По наглости, силе, огненной самоуверенности Джейса. По его забегам вдоль столов лаборатории, когда он не мог найти нужный инструмент, по внезапной разминке в середине рабочего дня; по разговорам о работе, по разговорам совсем не о работе, даже по нытью Джейса и его удушающему парфюму. Виктор мог поклясться своей тростью, что Талис однажды просто вылил на себя весь флакон. «Ну, я думал, что незаметно», нюх ему отрубило, что ли. Когда Виктор зашелся в кашле, наглотавшись почти эфирных паров, Джейс, естественно, подбежал помогать, отчего стало еще хуже. Виктор чуть не умер из-за этого цветочно-цитрусового брендированного облака.       Виктор скучал по совместным завтракам. Виктор скучал по заливистому смеху. По недовольному фырканью. По рисункам, которые он, конечно же, ни разу не рассматривал, листая чужие записи — иногда они с Джейсом не совпадали режимом дня, иначе говоря, иногда Джейс спал.       Еще Виктор поймал себя на мысли, что стал часто оглядываться. Ему все время казалось, что дверь лаборатории распахнулась, что на периферии зрения мельтешит знакомый силуэт. И он ждал, искренне ждал, что ему сейчас хлопнут по плечу, заставляя вздрогнуть.       Виктор скучал. Но никого не было.       Так прошел первый месяц.       На второй Виктор перестал оглядываться.       На третий Виктор предпринял вылазку в Пилтовер, и конечно же наткнулся на профессора. Разговор не зашел. Фиолетовые разводы на руке дошли до локтя, механически-выверенная идеальная структура выправила позвоночник. Во взгляде появился металл. Хеймердингер узнал работу ядра, а Виктор был вынужден признать, что первый пункт плана выполнялся не в точности, как задумывалось изначально. Но он больше не чувствовал удушающего обратного отсчета времени. Это его радовало. Не радовало, что он все еще чувствовал боль меж ребер, когда взгляд натыкался на уже размокший, полустертый, очередной плакат. Улицы опустели. Город не привык думать военными бравадами, и страх перед неизвестностью смешивался с пасмурным осенним дождем. Осень. Конечно, уже осень.       Сейчас Джейсу бы потащить Виктора по магазинам, ведь если каждый последующий год не покупать новое пальто, Валоран схлопнется как книга, и пойдет ко дну. Сейчас Джейсу бы вернуться, чтобы Виктор врезал ему как следует, своей новой рукой. И они наконец-то смогли бы поговорить. И возможно...       По густому воздуху Зауна разнесся стук — кто-то барабанил в дверь лаборатории. Его лаборатории. Сердце пропустило удар: Виктор, нарочито не торопясь, привычно взялся за трость, за ручку двери, и с трудом скрыл горечь разочарования. Не Джейс. Ясно, что не Джейс. Конечно, это не Джейс.       — Вы Виктор?       — Сейчас меня называют иначе, но информация в целом верная, — ученый почувствовал, как на него наваливается усталость, копившаяся месяцами. — Я занят.       Посетитель, завернутый в обрывок холщовой ткани так, что даже лица видно не было, протянул нечто. Виктор даже не сразу разобрал, что это. Коричневый обрывок кожи.       Сердце второй раз за пять минут пропустило удар.       — Откуда и почему, — Виктор старался говорить четко и тихо.       — Джейс Талис, он умирает… ему нужна помощь. Его пытали, и он…       — Кто пытал, — произнес Виктор бесцветным голосом.       Вдох.       — Я, — посетитель убрал с лица холщовую ткань, обнажая темную кожу.       Выдох.

***

      Когда Джейс очнулся, время близилось к вечеру, судя по вытянутым безликим теням. Закат умирал.       Виктор призраком сидел на столешнице. На нем была студенческая форма времен обучения в Академии. Лицо сияло лунным, успокаивающим светом.       «Так лучше?» — уточнил он, поправляя трость и складку на тонких брюках. Джейс закашлялся и со стоном повернул голову: кажется, у него затекла шея. Изо рта выплеснулась как из черпака кровь. Подумав еще секунду, Джейс выплюнул обломок зуба.       «Ты мне любым нравишься. Видимо, сон приснился, вот и вспомнил молодость».       «Ты действительно долго лежал без сознания. Это неприемлемо, Джейс».       «Да, точно. План. Ты меня разбудил?»       «Ты тебя разбудил».       Джейс попытался сесть. Организм гудел от боли и жара. Лихорадка. В этот раз трясло сильнее, чем когда-либо до этого.       «Предполагаю, тебе отбили один из внутренних органов, но в силу твоего скудоумия, — Виктор постучал пальцем по собственному виску, — не могу сказать какой именно».       Попытка засмеяться вызвала судорогу, и Талиса согнуло пополам, отчего спина взорвалась шипящей болью. Раньше он думал, что его тело сильное, достаточно натренированное. Он гордился своим телом. Теперь же оно умудрялось сгибаться, выгибаться, съеживаться и выворачиваться наизнанку, не слушаясь, выбивая из глаз слезы. Пытаясь стереть последние, Джейс вдруг понял, что забыл, что такое бритье. Как и то, что такое горячий душ, мягкая постель, человеческие прикосновения. Тепло.       «Джейс. Я рядом».       Шелестящий акцент.       — Штом*, — перед лицом щелкнули, и мужчина испуганно отпрянул от света и громкого звука, инстинктивно закрываясь руками в позорном жесте.       Призрак исчез, вместо него стоял Тонкий. Со вздохом, он присел на корточки и поставил миску с едой на пол. Сегодня подпаленные куски черного хлеба. Значит, завтра понедельник.       — Ешь.       — Как тебя зовут?       Тонкий в недоумении уставился на Джейса. Им не приходилось до этого разговаривать — он даже не был уверен, что это было разрешено.       — Алеф.       — Алеф, — Джейс с трудом, из-за отека на лице и крупной дрожи, но смотрел в глаза. — Я умираю.       Молодой человек вздрогнул, но взгляд отвести не смел. По комнатке вдруг снова застучала легкая трость. Как весенняя капель.       — Я больше не выдержу, я знаю.       — Мне жаль, — сказал Алеф, и Джейс мог поклясться, что не только по его позвоночнику сейчас скатилась капелька пота.       — У меня есть к тебе просьба. Одна. И больше я тебя не потревожу.       Виктор за спиной Алефа неслышно кивнул. Солнце садилось опрометью, с каждым днем все раньше и раньше уступая место белоснежной Луне.       Джейс смотрел Алефу в глаза, жадно выхватывая из темноты человеческую искру, и представлял на его месте Виктора. Зрачки поддернуло мазутной пленкой.       «Не увлекайся, мальчик ни в чем не виноват».       Верно, он нервничает. Но момент идеальный: Ирма занята собой и планами мести, в смене сегодня Тонкий и Аспид. Последний — самый бесхребетный. Будь за дверью Бугай, Джейс бы может и не посмел, но Аспид послушно сидит на своей жердочке и не слышит ни единого слова, и не ворвется в комнату, разрушая серебристые чары влюбленности.       Алеф завороженно кивнул. Джейс медленно, слабыми от вечного опустошения пальцами, развязал на запястье браслет. И вложил его в кожаную перчатку.       «Джейс, осторожно». — Найди кого-нибудь, кто сможет передать эту вещь Виктору. Это мое прощание с ним. Пожалуйста.       Впервые за долгие годы, Джейс не чувствовал на запястье браслет. Кажется, им действительно удалось вытащить из него душу.       — Кто-то должен будет туда направляться… торговый дирижабль, может.       — Я вскоре вылетаю в Пилтовер. У меня… экстренное задание.       Где-то Джейс уже слышал слово «экстренный». В груди заворочалась глухая тревога. Алеф о чем-то задумался, а потом вдруг вытащил из небольшого кармана скомканную бумажку. И развернул ее перед Талисом.       — Этот Виктор?       — Ты сохранил?..       «Вот так и провалился наш план. Ты абсолютно не умеешь рисовать мой нос. Он вовек не найдет меня в Пилтовере, будет ходить и допрашивать всех Викторов в городе. Это как минимум трое пострадавших».       — Да. Этот Виктор. Спасибо, Алеф. Я запомню твое имя.       — А я — ваше, господин Талис.       На плечо Джейса опустилась холодная рука, но он так и не понял, было ли это прощание Алефа или призрачное прикосновение Виктора.       Он очень устал.

***

      — Интересный рассказ. Ты продолжай, продолжай.       Виктор встрепал непослушные волосы, отпил еще чаю и записал что-то в блокнот, не глядя на собеседника.       — Сколько он сейчас весит, чем вы его кормите, где именно гематомы и сколько они уже держатся. И какая у вас температура ночью. Раз уж Джейс у вас вместо отбивной.       Перо процарапало бумагу. Виктор зло перевернул страницу.       Алеф покрепче прижал лед к рассечённому подбородку — тростью прилетело снизу, остро и резко.       — Моя смена не каждый день.       — Расписание охраны. Смена караула. Точно. А как так получилось, что ты додумался попросить у меня помощи? Джейс ведь этого не говорил. Судя по сказанному.       — Нет. Но мне показалось…       — А, так ты знаток психологии Талиса, — протянул Виктор. — И как я сразу не догадался.       Судя по всему, никаких угрызений совести по поводу нанесенного удара он не испытывал. Скорее, ежесекундно задавался вопросом, почему он не прошелся еще пару-тройку десятков раз. Внутри поднималась волна гнева, вперемешку с откровенными болью и ненавистью. Ни одного письма матери, хотя бы этот момент должен был его смутить. Непростительная ошибка в расчетах. А он еще на мальчишку злится, который ей-богам разве что не плачет. Садист-неудачник, который поддался на обаяние Джейса Талиса.       Уму непостижимо. Этого самодовольного оболтуса пытают уже несколько месяцев как, а его лучший план — соблазнить молодого парня отправиться в незабываемое путешествие по чудным улочкам Зауна.       Виктор захлопнул блокнот.       — Он улыбается?       — Что?..       — Я спрашиваю — он хоть раз улыбался?       Алеф покачал головой. Виктор спрятал бледное лицо в ладонях, всего на секунду.       — Ну. Это весомый повод…       «Стереть Ноксус с лица обоих континентов».       — … познакомить Ноксус с прогрессом. Вставай. Поможешь мне подготовить оборудование. Моего помощника, в том числе из-за тебя, здесь нет. Побудешь хоть раз в жизни полезным. Заодно расскажешь, что за задание тебе поручила твоя хозяйка.       Янтарные глаза загорелись холодным, металлическим блеском. Над Пилтовером занимался объятый туманом опаловый рассвет.