Десятка Мечей

Вода из скважины неприятно холодит руки и спину неимоверно печет дневное солнце. Нормальный человек во время полуденного солнцестояния на границе с Алфой прячется под любой тенью. «Надо набрать еще… Незачем оставлять его без присмотра во второй раз» — мысль бьётся на краю сознания и заставляет двигаться вперед. Омеги, сидевшие на крыльцах своих домов и укрытые плотной тканью навеса, бросают в сторону водокачки многозначительные и сочувствующие взгляды, но не спешат помочь хрупкой фигуре, что дребезжит от горячего песка вдалеке. Сироту с соседнего переулка знают все. Омеге уже семнадцать лет, но от него одно название. Худой, зашуганный, в лохмотьях. Отмыть бы его и накормить — был бы красавцем, но диковат… Появился ночью у старика Тэена, бывшего гончарного, да так и остался. Народ молвит, что в молодости Тэен был омегой в гареме правителя, да только бежал, не желая жизни взаперти. Приблудился к семье гончарных мастеров, так у них и основался. Стал мастером, да таким, что его вазами обставляли столы Аиса и Каны, вот только отказал альфе… Тот в порыве злости бросил тлеющий пепел в его аквамариновые глаза и отныне мир померк для него. Тишина, скорбь, утешение, которое ему было не нужно. По началу злился, пытался продолжить дело, но он уже все понимал, страшно было признавать, но он признал слепоту. Научился жить. И так, в один из дней, из его дома раздался детский плач. Пытались узнавать чей ребенок у гончара, да только тот обнимал руками плачущий сверток и молвил: — Отныне я его родитель. Нет у него других, погиб бы без меня. Так всем переулком и помогали, пока ребенку не исполнилось семь кругов солнца. Выпрямив спину, Юнги окидывает взглядом омег, что сидят на крыльцах, да вышивают ковры, убаюкивая в них детей. «Надо спешить… Он хочет пить» — мысль снова подгоняет. Подняв просохшее ведро, наполненное водой, омега осторожно спешит в тень улицы. Огибая висящие ковры, стоящих лошадей с верблюдами, торговцев специями и альф, что поднимают заинтересованный взгляд, но тут же отводят его, увидев замарашку в лохмотьях. Поворачивает в более тихий переулок. Атмосфера тут иная. Пахнет сухой глиной, затхлостью и тишиной. Наконец, дойдя до угла, отодвигает старый ковер и слышит: — Моя гроза пришла, — шепчет Тэен, услышав Юнги. — Я тут. Подожди, — омега подбегает к родителю и протягивает плошку с водой, передавая тому в руки. Кисти гончара не слушаются, но пьет он сам, а Юнги лишь смотрит, да представляет, как смерть сидит в углу их дома и скребет своим когтем по пустому столу. Ждет, когда Тэен надышится, нашептывая ему «Тебе пора, сын мой…». Отогнав видение, омега поднимает глаза на папу и забирает пустую посуду. — Отдохни. Я побуду с тобой, — шепчет Юнги, укладывая Тэена на старые ковры, — До вечера еще есть время… — А потом моя тучка пойдет метать молнии на площадь — шутит омега, тут же закашлявшись, на что рука Юнги успокоительно ложиться на грудь Тэену. — Мне кидают монеты за танец, а потом я быстрее ветра Еола бегу к тебе — отвечая врет тот. — Аккуратнее, сын мой, всегда боюсь, что украдут тебя, несмотря на твои ухитрения, — переживающе хрипит старик, — Тогда нечего мне будет делать на белом свете. Омега на это лишь тяжело вздыхает, обещает быть осторожнее, поглядывая на только недавно сворованную ткань и бусы, из которых он сделает очередной наряд для выхода на площадь, и опускает голову на Тэена, что поглаживает его так слабо, но по-родному. Рассказывает папе, что увидел и услышал он сегодня на улице, пока шёл к нему. Старик внимательно слушает и вспоминает свою молодость. «Интересно, а краски на коврах такие же яркие, как и двадцать лет назад?» — с этой мыслью Тэен засыпает. … Огромный огненный шар завершает свой поход по небосводу над Аисом, иссушив сегодняшние земли ровно также, как и тысячу кругов назад. Сумеречный город Алфа, всё еще пышащий духотой, начинает остывать ветрами Еола. На небосводе Иштар зажигает своих дочерей и сыновей, что освещают путь путникам, не боящихся бескрайних песков соседней пустныни. Приближается ночь, и боги устраиваются на небесах смотреть на своих чад. Ночь — время Юнги. Омеге она покровительствует, прячет, помогает. Юнги уверен, что судьба его решается под небосводом Иштар. Несмотря на поздний час Алфа не спит. Многоградусная жара, сдерживаемая пальмами и низкими постройками, отступила до рассвета, и ночная площадь начинает дышать и звать горожан на встречу с ней. Сегодняшняя ночь — не исключение. Праздник Урожая отгремел по стране два дня назад, но локальные гулянья все еще можно встретить в разных городах Аиса. Идя вдоль переулков, что образуют лабиринт, сотканный из ковров и подсвеченных лампадами, омега добирается до центральной площади. Ноги его обрамлены серебряными нитями, а на волосах ярко сверкает аметист — воровская гордость Юнги, украденный два солнечных круга назад несмотря на страх остаться без рук. Омега не спешит в центр толпы. Осмотреться — первое правило Юнги, про которое он никогда не забывает. По центру стоит сцена, на которой сейчас выступают странствующие артисты, привлекая своей мелодией перебравших горожан, зевак и таких, как Юнги. Вокруг площади установлено большое количество лавочек, что кишат изобилием товаров, до которых большинству нет дела — гранаты потеряли свою свежесть и томятся в ожидании скидки, которую скупой продавец даст лишь утром, лампады и кувшины различных форм и размеров завлекают своими цветами и пытаются соревноваться блеском с рядом стоящим омегой. Юнги понимает, что пора, когда мелодия прекращает играть и тучный альфа в красном, уже изрядно перебравший, поднимается на сцену под легкий гогот толпы. Медленно лавируя между зевак, омега идет в самую толкучку. Его привлекает цепь на руках омеги, что стоит в толпе своих друзей и звонко хохочет над выходками старого альфы. «За цепь дадут один золотой» мысленно прикидывает Юнги и медленно тянется левой рукой к своей цели. — Конкурс! — крякает на довольно низкой ноте альфа со сцены, на которого устремлено множество глаз, — Хочу конкурс танцующих омег! — горланит альфа, пока два молодых альфы медленно подходят к пьяному толстосуму и по доброте душевной планируют спустить его с людских глаз. Только стоит альфам подхватить несчастного, как тот продолжает: — Дам пятнадцать золотых! Пятнадцать за танец! — толпа, услышав, насколько щедр гуляка, резко подхватывает инициативу и слушает с жадным азартом, — Я, Изир, дам пятнадцать золотых тому омеге, что переплюнет Луну на небосводе этой ночью! Выберу… Выберу сам, а вы помогайте! — горланит альфа под свист и улюлюканье народа и взглядом начинает бродить по толпе в поисках участников своего веселья. «Пора валить» мелькает мысль у омеги, пока он медленно отступает от кучки омег с цепочкой, сжатой в руках. Вокруг происходит активный кастинг, в котором Юнги участвовать не хочет. Поправив легкую вуаль на лице, он начинает отходить от эпицентра внезапного праздника, как перед ним встает альфа. Черные кожаные штаны, плащ, ножны с кинжалами и совершенно трезвый цепкий взгляд, который преобразовывается в широкую улыбку, в то время как руки крепко хватают плечи омеги и разворачивают навстречу сцене. — Возьмёте еще одного? — шумно горланит альфа над ухом Юнги толпе, которая безоговорочно рада новому участнику. — Я не просил, — возмущенно шипит альфе Юнги. — Не попадешься страже — унесешь пятнадцать золотых. Всяко лучше, чем тырить вещи, — последнее, что слышит на ухо омега от альфы, прежде чем Юнги, как ладью во время шторма, прибивает с помощью толпы к сцене. «…» — И зачем ты так с ним? — спрашивает Чон у своего верного друга, что подходит к альфе позади толпы. — Такой красивый, а уже ворует, — отвечает Хосок с легкой нотой разочарования. — Красивый, — шепчет Чон, смотря на сцену, по которой поднимается омега, словно сотканный из лунных нитей. Взгляд цепляется за тонкие щиколотки ног, на которых даже с такого расстояния переливаются цепочки, что поднимаются по низко посаженным шароварам до бедер омеги. Хрупкие светлые плечи юного создания расправлены, ветер играет с волосами цвета слоновой кости, на которых, словно любимец омеги, лежит яркий аметист. Взгляд альфы уходит вправо, где стоят еще десять молодых омег, отобранных для конкурса, но снова возвращается к луне этого вечера. Пока грузный альфа, имя которого Чон не запомнил, бежит, насколько позволяет его вес, к углу с музыкантами и договаривается о песне, омеги, явно пришедшие на площадь компаниями, весело переговариваются на сцене, в то время как запримеченный омега стоит в стороне и смотрит так, словно толпа недостойна его танца. Словно сам Чон, глава мертвого города Еола, не достоин танца от него. Зверь в альфе весь собирается и не собирается отпускать такое зрелище. Звучат первые ноты, и, пока все участники импровизированного шоу собираются с мыслями, юный омега выходит в центр перед инициатором конкурса и начинает танец. «Хороший конкурс», думает про себя альфа, в то время пока омега сбрасывает с плеча платок и разворачиваясь боком, начинает танцевать, покачиваясь и изгибаясь как самая опасная змея пустыни, блестя своими подвесками и пуская взглядом молнии. Уже плевать на остальных участников. Луна засияла. Изображая руками витиеватые фигуры и крутя великолепные восьмерки, Юнги падает на пол сцены и с завершающими нотами совершает волны всем своим телом. Тишина обрывается гулом не только в ушах омеги, но и гулом толпы. Звон бархатного мешка, упавшего на пол рядом, Юнги слышит одним из первых. Повернув голову, и тяжело дыша, омега позволяет себе легкую улыбку, прежде чем взять награду в руки. — Я его знаю! — резкий крик звучит в паре метров от Юнги, — Он украл у стеклодува бусы три дня назад! — вопит омега, чуть старше Юнги, и цепляется за плечи двух стражников, что уже начинают идти в сторону омеги. — Вот же блядство, — шепчет омега и взглядом ищет пути к отступлению. — Помоги моей луне, — слышит команду Хосок. — Чего-о-о? — тянет спрашивая альфа у Чона. — Что слышал. Спрячь от стражи и приведи ко мне, — дает указания Чон, неотрывно смотря, как колышутся волосы и шаровары у омеги на сцене, — Ты придумал ему наказания с танцем, ты и спасай. — От кого еще и спасать надо, — ворчит друг, спускаясь вдоль толпы и медленно идя за стражниками и одним вырывающимся омегой, что еще не знает, чей взор привлек этой ночью.