le monde entier

      Когда они ступают на новую, неизвестную землю, Кэйа ежится от холода и сильнее жмется к отцу. Он не знает, почему они прибыли сюда, не знает, насколько далеко это от дома, но пока он с папой — все в порядке.       Капли маленькими льдинками растекаются на щеках, дождь холодный. Мокрые пряди неприятно липнут к лицу, Кэйа пытается их убирает, но они снова и снова мешаются. Слишком длинные.       Мужчина осматривается, обходит странные растения, тянет ребенка за собой и ничего не объясняет, и Кэйа знает — не объяснит, если и попросить. Они останавливаются у большого здания, огражденного арками, и отец смотрит на него с непонятными эмоциями.       — Телепорт забросил меня дальше, чем хотелось, но тем не менее. Носи это и не снимай больше никогда, не пугай людей, — он вкладывает ему в руки повязку на глаз. — Ты понимаешь, зачем. Кэйа, ты наша последняя надежда.       Отец отводит взгляд, смотрит непонятно куда, мальчик сжимает повязку и сглатывает. Что-то ему недоговаривают.       — Мне нужно отойти на пару минут. Жди меня здесь.       И Кэйа ждет. Он надевает повязку, поправляет, но она неудобно царапает кожу грубой тканью и мешает. Еще и мокрая насквозь.       В Иназуме часто идут дожди, но Кэйа поймет это не сразу.       Он будет стоять между деревьев долго, но отец словно исчезает и не намеревается вернуться. Кэйа дрожит от холода, ветер становится слишком сильным. Иногда Кэйе кажется, что за ним кто-то наблюдает откуда-то сверху, но он пытается убедить себя, что это лишь воображение. Он видел монстров. Они не прячутся.       Проходит слишком много времени, он замерз и устал. Скрываться здесь уже не имело то ли смысла, то ли возможности — Кэйе нужна была помощь. Он решился подойти к зданию, потому что вероятность встретить там людей была больше, чем здесь. Шаги даются с небольшим трудом — Кэйа не шевелился уже долго.       Ему стоит пройти пару метров, когда он случайно наступает на что-то живое — кажется, змею. Та шипит и мгновенно бросается вперед, и Кэйа мгновенно понимает, зачем. Он зажмуривается, отшатывается назад, запинается обо что-то и падает, но ничего не происходит. Его не кусают и даже не пытаются, шипение прекращается, и Кэйа открывает глаза.       Маленькая розовая лиса доедает змею, а потом смотрит на него, — Кэйю — и тот думает, что этот взгляд слишком осознанно-человеческий для обычной лисы. Но времени на размышления ему не дают — с территории здания выходит мужчина в форме и, заметив мальчика, тут же спешит к нему.       Лиса исчезает, словно растворяясь в воздухе, а Кэйа чувствует, как его берут на руки, слышит чужие голоса где-то вдалеке. Хочется спать. Хочется отдохнуть.       Почему дожди здесь такие холодные?       Он просыпается в неизвестном месте. Этого, конечно, стоило ожидать — где бы он ни оказался, место будет незнакомым. Кэйа присаживается, оглядываясь по сторонам, и сразу проверяет наличие повязки — она на месте, никто не снимал ее.       Он чувствует, что болит горло, и это, очевидно, последствия дождя. А еще непонятно, что теперь делать. Сбежать? Непонятно, куда и зачем. Оставаться здесь и ждать отца? А как его примут местные и вернется ли вообще папа?       Кэйа чувствует, как начинает паниковать. Он не знает, что делать, и растерянность перерастает в неконтролируемый страх. Он глубоко вздыхает, как делала мама когда-то, пытаясь прийти в себя, но не получается.       Было бы хорошо найти кого-то взрослого, чтобы он объяснил хоть что-нибудь. Когда Кэйа думает об этом, дверь медленно раздвигается, мальчик сжимает одеяло, готовый спрятаться в любой момент. Но из-за двери на него смотрят две пары глаз с неимоверным любопытством, и Кэйа понимает две вещи. Во-первых, это не взрослые, судя по росту, они одного возраста с ним самим. Во-вторых, они выглядят так, словно сами ожидают чего-то плохого от него, а не собираются причинять вред.       Молчаливые переглядки длятся не больше минуты, и еще не знакомый мальчик делает шаг вперед, закрывая собой сестру.       — Здравствуй. Я Аято Камисато, это моя сестра, Аяка Камисато, — девочка кивает, оставаясь за спиной брата. — И нам запретили сюда заходить, но я уговорил ее познакомиться с тобой.       Кэйа замечает, как Аято сразу берет всю ответственность на себя, но в силу возраста еще не понимает значения этого действия полностью. Он представляется в ответ, и мальчик кивает.       — Ты прибыл сюда не с целью уничтожения нашего клана?       — Нет, я не хочу ничего уничтожать.       Кэйа не уверен, какие цели преследовал его отец, когда привез его сюда. Он вообще пока мало что понимает и боится говорить правду. Эти люди кажутся неплохими, но для ребенка все, кто не проявляют открытой агрессии, неплохие, а повязка на глазу неприятно напоминает, что не все так просто.       Аято кивает и проходит в комнату, присаживаюсь рядом с Кэйей. Аяка топчется на месте пару секунд, но следует за ним.       — А почему ты оказался здесь?       Кэйа переводит взгляды с брата на сестру и рассказывает про ушедшего отца, Аято делает серьезнейшее лицо и выслушивает, Аяка заметно мрачнеет.       — Наш отец тоже оставил нас. Не так, как твой, но я понимаю, что ты чувствуешь.       В этот день начинается история их дружбы, в которой каждый еще не совсем уверен. Кэйе не ожидает, что его так примут, не будут расспрашивать все детали его жизни, не будут спрашивать про повязку, но Аято смотрит слишком проницательно для ребенка — что-то подсказывает, что однажды разговор все же произойдет. Но это будет потом, а сейчас Аято рассказывает о их семье, чтобы новый знакомый понимал, куда попал. И почему-то разговоры о грозной архонтке, которая создала куклу для передачи ей своей силы, не совсем его воодушевляют.       Впрочем, Аяка тут же достает сложенный веер и стукает брата по голове, прерывая его воодушевленную речь.       — Хватит говорить о таком. Может, это даже не правда, а просто глупые истории для детей. Мама часто такое говорит.       Кэйа хихикает, Аято уверяет всех в достоверности этой истории, но всех их прерывает вошедшая в комнату женщина. Она строго осматривает каждого и вздыхает.       — Кажется, я говорила вам не заходить сюда.       — Это была моя идея, мама! — Аято резко поднимается, закрывая всех собой. — Аяка и Кэйа не виноваты.       Женщина смотрит на него тем взглядом, который Кэйа еще не может расшифровать, и не злится, а лишь вздыхает.       — Что ж, могу я присоединиться к вашей беседе?       Когда Кэйа рассказывает все ту же информацию, она задумчиво рассматривает его лицо. Мальчик пытается унять внутреннюю дрожь, ожидая ее вердикта, Аяка берет его за руку и мягко улыбается. Их мама, замечая это, повторяет ее улыбку.       — Знаешь… я всегда хотела еще одного ребенка.       Кэйа выдыхает. Последние слова отца и воспоминания о родной стране мельтешат в голове, но Кэйа упорно отодвигает их как можно дальше. Не сегодня. Не сейчас. Пока что… можно расслабиться.       Ему, конечно, прописывают постельный режим на пару дней, а Аято с Аякой запрещают к нему заходить, но они все равно незаметно пробираются и рассказывают о происходящем за пределами комнаты. Иногда Аято приносит ракушки, которые подбирает во время утренних прогулок, и Кэйа аккуратно раскладывает их на полках. Аяка не то из желания не уступать брату, не то просто так приносит вазу с водой и несколько цветов. Она рассказывает про их названия и значения, Кэйа слушает и запоминает — на его родине давно уже нет цветов.       Они красиво стоят около окна, и мальчик рассматривает открывающийся вид. Не так далеко открывается океан, и его границы невозможно увидеть. Кэйа вдруг думает, что он хочет однажды его пересечь. Он хочет увидеть весь этот мир, не покрытый одними только бесконечными чудовищами. Взрослые, кажется, могут побывать везде, где только захотят. Если все будет хорошо… если этот момент спокойствие не нарушится… он побывает там, на землях, к которым приведет его этот океан.       Но пока что его размышления прерывает девушка, которая приносит завтрак. И Кэйа отвлекается.       Когда ему разрешают, наконец, спокойно выходить, потому что он выздоровел, брат с сестрой выпрашивают у матери один свободный день для ознакомления с городом. Та не отказывает — разве кто-то мог сомневаться в подобной просьбе? Кэйа не понимает, почему один день свободы дается не просто и без слов, но думает, что вскоре узнает.       Они выходят на улицу, и за ними следуют несколько охранников. Аяка закрывает лицо веером, а на удивленный взгляд Кэйи объясняет, что это правило клана. Больше вопросов не следует.       Кэйа жадно осматривает все вокруг, отмечает, что дождя нет уже второй день (этот факт вызывает искреннюю детскую радость: не придется снова сидеть взаперти). Мир вокруг живет своей обычной жизнью, дети играют друг с другом, взрослые занимаются работой, и это все проходит так непривычно спокойно. Охранники предупреждают о снующих на берегах океана похитителях сокровищ и самураях, но они все так далеко, они не станут приближаться, и это так отличает Иназуму от Каэнри’ах, что нельзя описать.       В самом городе шумно, Аято увлеченно рассказывает про все магазины, Аяка незаметно пихает его в бок, — «соблюдай приличия» — и тот становится тише, но энтузиазм из него не пропадает. Люди торгуются и пытаются подешевле купить продукты, Кэйе предлагают выбрать что-нибудь перекусить, и тот доверяется выбору знакомых.       Позже охранники отводят их на берег, убедившись, что там нет ничего опасного. Кэйа разувается и заходит в воду. Прохладная вода небольшими волнами ударяется о ноги, и Кэйа рассматривает горизонт. Где сейчас его отец? Что происходит в стране? Узнает ли Кэйа это когда-нибудь?       Аято рядом активно собирает самые красивые ракушки, распихивая их по карманам, а Аяка сидит на большом камне на берегу и любуется видом. Она предлагает сделать замок из песка, потому что никогда их не делала, и они вместе сидят в песке, пока охранники думают, как на их внешний вид отреагируют дома. Впрочем, детям можно расслабиться.       А со следующего дня Кэйа начнет понимать, насколько загруженные дни у этих двоих. Как наследники клана Камисато, они с самого утра заняты учебой, будь то написание иероглифов или преподавание манер. Кэйа неизбежно учится вместе с ними, тренируется с Аято на деревянных мечах, позже затягивает в это и Аяку. Та пару дней не понимает, что и как делать, а потом побеждает их обоих и гордо уходит пить чай. Аято обещает устроить реванш.       И все начинает идти размеренно. Кэйю все так же не расспрашивают о повязке, но Аято с Аякой приносят ему несколько новых, более удобных и красивых, и Кэйа понимает — эту его особенность приняли без лишних вопросов.       Иногда они сбегали к пляжу (по инициативе Кэйи, конечно) без охраны, за что позже получали по неразумным головам, Аяка краснела и чувствовала себя очень неловко, но каждый раз продолжала ходить с ними. Их мама осознавала, что не сможет противостоять детскому духу бунтарства и приказала охранникам стоять невдалеке от излюбленного места детей и следить. Довольны остались обе стороны.       Через год их небольшая компания пополнилась: некий Тома прибыл на корабле из Мондштадта в поисках отца. Отец служил в их клане, семья воссоединилась, а Кэйа был поражен до глубины души: этот мальчик переплыл весь океан! Весь огромный океан!       Тома начал посещать совместные уроки, жить вместе с остальными и рассказывать про Мондштадт. Со всеми он нашел общий язык быстро, но его отец еще долго ходил в странном смятении. Дети… иногда поражают.       Часто они сидели вместе с матерью Аято и Аяки. Она любила вязать и слушать детские истории про пляж, местных животных, которых они пытались поймать и приручить, и общие впечатления о прошедшем дне. Тома внезапно заинтересовался ее занятием и захотел научиться и шить, и вышивать, и, кстати, готовить тоже интересно, можно мне пару уроков?..       Не получалось, конечно, ничего, но он пообещал себе и всем остальным, что обязательно научится.       Потом кто-то из них заговорил про глаза бога, и все задумались о том, получат ли они их когда-нибудь.       — Я в нас не сомневаюсь, — улыбнулась тогда Аяка.       В конце концов она не могла знать, как появится ее глаз бога. Кэйа замечал, что она больше привязана к матери, чем Аято. Именно она проводила с ней большую часть времени, обучаясь манерам, необходимым женщинам клана. Они обсуждали вместе все, и Аяка была безгранично и искренне привязана к матери.       Когда та заболела, Аяке было девять, и она не была готова к этому. Женщине было хуже с каждым днем, Аяка потеряла всю концентрацию на делах и постоянно сидела с мамой в комнате. Аято ходил не менее напряженный, но оставлял их наедине, закрываясь в своей комнате. Тома с Кэйей не знали, что нужно делать в подобных ситуациях, но всегда пытались отвлечь этих двоих от плохих мыслей, когда были рядом.       — Я знаю, что она не вылечится, — говорит Аяка Кэйе, когда они сидят на берегу вдвоем. — Знаю, не могу ей помочь и не могу смириться с этим.       Он обнимает ее, позволяя проплакаться: наученная манерам с детства, Аяка не могла позволить себе этого дома долгое время.       Женщина умирает через несколько дней, и Аяка закрывается в себе. Она долго не выходит из комнаты и не контактирует ни с кем. Аято справляется лучше, но ему так же тяжело. Кэйа знает, что Тома пытается его поддерживать, и это обнадеживает.       Он не знает, как сделать лучше Аяке, но каждое утро оставляет вазу с цветами у ее дверей. Когда девочка спустя несколько дней позовет его к себе, Кэйа увидит, что пол весь заставлен цветами.       Также он заметит ярко сияющий глаз бога, и спустя время, когда они отойдут от всего произошедшего, Аяка будет раз за разом обходить их в поединках, грамотно используя свои силы.       В пятнадцать, прогуливаясь по Иназуме в поисках продуктов для Томы, Кэйа встретит Казуху и Томо. Последний яро выпытывает скидку на что-то сладкое у продавца, который ни в какую не хочет соглашаться.       — Я оплачу их заказ, — Кэйа подходит с легкой улыбкой, и двое парней смотрят на него с удивлением.       — Это неоправданная цена!       — Томо, пожалуйста, упокойся, — и парень с красной прядью неловко трет шею. — Он иногда творит глупости.       Кэйа думает, что Тома на его месте смог бы сбить цену в пару раз, но сам он таким не промышлял.       — Думаю, это справедливая цена. Блюдо все же состоит не из самых распространенных ингредиентов, — Кэйа улыбается, чуть наклоняя голову. — Раз уж так все вышло, не поделитесь, зачем вам именно это?       Казуха кивает и рассказывает про парня, который был заточен в подземелье по приказу Райден. Детские истории внезапно оказываются слишком правдивыми, и это… слегка странно.       — Мы нашли его случайно, — говорит Казуха на пути к подземелью. — Томо упал с горы и очутился прямо напротив него.       — Я не падал! Это было спланированное приземление.       Кэйа усмехается. Забавные они.       У них у обоих уже были глаза бога. И если электро был чем-то непонятным (Кэйа долго изучал историю их появления), то анемо… почему-то казался близким.       — На самом деле я часто слышал истории про созданную Райден куклу. Этим образом пугали детей, — говорит Кэйа, оглядывая пространство вокруг.       В этих местах он редко находился. Кэйа давно решил, что хочет стать одним из рыцарей, служащих Камисато, но на задания вдали от дома его редко отпускали. В основном он тренировался на самураях неподалеку от священной сакуры.       — Он сам больше похож на испуганного ребенка, — пожимает плечами Казуха. — Его историю можно назвать грустной, но не пугающей.       Когда они доходят до нужного места и Кэйа видит ребенка, — его сверстника, по большому счету — он понимает, что имел в виду Казуха. У мальчика пустой взгляд. Кэйа видел таких людей множество раз. И большинство из них были не в Иназуме.       — Привет, Скарамучча. Ты говорил, что никогда не пробовал сладкого. Мы купили это для тебя, — Казуха присаживается перед решеткой на колени, и парень подползает ближе. — Это, конечно, не совсем наша заслуга, но все же.       Кукла, вероятно, не почувствует вкуса. Но был ли Скарамучча полностью ей? Знать могла лишь Райден.       Кэйа надолго запомнит тот взгляд. Так смотрят люди, лишенные всякой надежды и смысла своего существования. Но ничто не может быть неизменным вечно, как бы того ни хотели архонты.       После он будет пересекаться с Казухой и Томо не единожды. Они не станут так же ему близки, как наследники Камисато или Тома, но и просто знакомыми Кэйа не сможет их назвать.       Чем взрослее они становились, тем чаще Кэйа задумывался о словах отца. Последняя надежда. В конце концов, сейчас он может анализировать ситуацию, происходящую в Тейвате, и то, что произошло в Каэнри’ах, могло означать лишь одно. Однажды придется сделать выбор. Кэйа не может точно предположить, какой именно, но что-то подсказывает, что это будет не так просто.       Станет ли он предателем-шпионом, который выберет свою родину, несправедливо уничтоженную богами? Или посчитает Тейват своим домом, решит остаться здесь и не мстить Селестии? Хватит ли вообще ему — человеку без даже глаза бога — сил, чтобы что-то изменить?       Кэйа не знает. Но каждый раз, проходя мимо Аято, он задумывается, что поступает нечестно, не рассказывая всей правды о себе.       Аято вырастает таким, каким могла бы гордиться его мама. Он серьезный по отношению к своей работе, справедливый в своих решениях, он постоянно заботится о сестре и, возможно, слегка недоговаривает ей всю правду о себе. Кэйа, впрочем, узнает обо всем сразу, когда к нему в комнату заходит Аято, держит руки за спиной, а его взгляд… слишком знакомый с детства.       — Давай устроим бой жуков.       На самом деле Кэйа давно ждет чего-то подобного. Слегка хаотичный, поддерживающий все идеи по путешествию к берегу океана, Аято не мог вырасти просто погруженным в работу занятым человеком. Что-то в нем трепещет детским бунтарством, когда он видит, как его жук скидывает чужого, когда он играет в сябу-сябу с Томой и съедает слишком много странных продуктов ради победы. Аято представляет собой человека, который с утра может подписать контракт на пару миллионов моры и глазом не моргнуть, а вечером громко поддерживать своего жука и плакать, когда тот проиграет.       И Кэйе это нравится.       Но он знает: несмотря на всю эту веселость, Аято всегда серьезен в нужные моменты. Когда он узнает про эту многолетнюю ложь, как он отреагирует? И можно ли назвать умалчивание ложью?       Аяка вырастает несколько иной. Она больше смущается, чаще не понимает странные шутки и больше увлечена нежными танцами, чем жуками. Но есть в ней что-то главенствующее и доминирующее, когда она за секунду складывает свой веер и бьет Аято по голове: приходится слегка поднимать руку, чтобы дотянуться, но эта детская привычка остается с ней. Это проявляется и в управлении кланом. Аяку часто принимают за «девочку, которую легко обмануть», но, в конце концов, Кэйа точно знает, что сделать этого никому не удалось.       О Томе, который вяжет кофты местным животным, чтобы они не мерзли зимой, а потом разгоняет всех самураев своим копьем, Кэйа даже думать не хочет. Ну, по крайней мере он хорошо знает, как уворачиваться от копья.       И в двадцать лет Кэйа привыкает скрывать свои мысли, потому что слишком боится. Боится рассказать правду и потерять все, что он нашел здесь. Все, что постепенно появилось в его жизни. Он перестает вести серьезные разговоры, предпочитая вечно отшучиваться и закрывать свои мысли глубоко внутри. Нести свое бремя одному куда проще.       Наверное.       К двадцати и Аято, и Тома получают свои глаза бога. Кэйа гордится ими обоими, понимая, что они полностью это заслуживают.       Кэйа становится одним из главнокомандующих Камисато. Аяка советует ему пойти в переговорщики, но он отмахивается и предпочитает выпускать все эмоции в сражениях с хиличурлами и прочими нерадивыми.       Иногда Казуха читает ему свои стихи. Его поэзия, в основном легкая, почему-то в последняя время загружена чем-то трагичным, и Кэйа не может понять, чем именно. Они сидят на ветвях дерева около священной сакуры.       — Я чувствую, что скоро все пойдет не так, как надо, — отвечает на немой вопрос Казуха, привычно улыбаясь. — Слишком долгий и спокойный период.       — Разве до него был шторм?       — Думаю, тебе лучше известно.       Кэйа не знает, что конкретно подразумевает Казуха, но попадает он в точку.       — Райден отпустила Скарамуччу. Хотя, это слишком неподходящее слово. Она выкинула его.       — Он в порядке?       — Ну, его забрали Фатуи. Думаю, даже они смогут позаботиться о нем лучше.       — Ты слишком спокойно говоришь о том, кого навещал каждый день, — Кэйа спрыгивает на землю и поворачивается к другу. — Это не вызывает у тебя грусти?       — Я же говорю, что ожидаю шторм. Не знаю, от него ли, но раз что-то начинает идти не так, то на одном Скарамучче это не остановится. Грустно ли мне? Безмерно. Но это не тот этап, где уже пора уничтожать себя навязчивыми мыслями.       Кэйа с ним соглашается.       Он знает, что Казуха привязан к Скарамучче куда больше, чем они с Томо. И это заставляет переживать.       — Скарамучча был человеком, который никогда не умел лгать. Он многого не понимал и хотел учиться, узнавать все новое, но не мог обмануть меня. Его взгляд был самым искренним из всех, что я видел. Тогда, в нашу последнюю встречу, когда он бродил по другому острову, обреченный на свободу… Я понял, что что-то в нем изменилось. Фатуи могут использовать это для себя, но, мне кажется, его легко недооценить.       Больше они не возвращаются к этой теме. Казуха проводит больше времени в Сангономии, Кэйа продолжает служить у себя. Переломный момент наступает, когда Аято разгневанно выходит из своей комнаты и говорит, что его пытались обмануть.       — Ненавижу ложь. Думаю, многое можно простить, но не намеренную попытку провести тебя.       Кэйа натянуто улыбается и соглашается. Становится еще напряженнее.       Он не может и дальше жить так, словно ничего не происходит. Наверное, лучше рассказать всю правду заранее, а не в тот момент, когда что-то пойдет не так, и Кэйе придется всех бросить. Такое предательство простить они не смогут. Кэйа не уверен, что будет впереди, но подсознание подкидывает не самые лучшие варианты.       Он собирает Аяку, Аято и Тому через пару дней, слишком нервничает, но садится между ними и рассказывает все. Кэйа смотрит вниз, боится поднимать глаза и видеть разочарованные взгляды остальных, ладони слегка подрагивают, но он продолжает говорить. А после его слов секундная тишина прерывается смехом Аято.       — Кэйа, — они встречаются взглядами, и у Аято в глазах самый живой интерес, — ты правда думаешь, что наша мать никогда не пыталась найти твоих родителей? Что брошенный ребенок с повязкой на глазу, которого раньше никто здесь не видел, — это самое обычное явление? — и он упирается щекой на руку столом. — Было понятно, что ты скрываешь что-то, но, чем бы это ни было, твой отец скинул ответственность на ребенка. Это не твоя вина. И сейчас ты сам вправе решать, что будешь делать, когда придет необходимость выбора. А мы будем с тобой. Как и всегда. Ты свободен здесь, Кэйа.       Он успевает выдохнуть, ощущая, как копившаяся все эти годы неопределенность постепенно уходит. Тома и Аяка придвигаются ближе, соглашаясь со словами Аято.       А потом у Кэйи в руке светится безгранично яркий глаз бога.