Обо всем понемногу

Раздается стук, но Бертольд встает с места не сразу. Он не ожидал, что это произойдет, оттого теряется, руки начинают подрагивать, а под ребрами расползаются чувства, не дающие силы ногам, пока он идет наконец открывать дверь. Райнер стоит и смотрит так, будто сомневался, что тот откроет. Грудь слишком неровно вздымается, взгляд, который он явно хочет, чтобы выглядел спокойно, слишком пристален и напряжен. – Бертл… – Тихо сказанное имя звучит в коридоре отеля слишком быстро и отрывисто, тоже не так, как хотел, и почти срывается, как выдох, на котором оно произносится. Бертольд не шелохнется – сейчас он ждет. Он все сделал и сказал, сейчас от него ничего не зависит. Райнер тянется к нему, смотрит в глаза, пока осторожно, как будто боясь отвержения, касается длинных, вечно холодных пальцев, делает шаг ближе, чтобы между ними не осталось даже воздуха, который они вдыхают почти касающимися губами. – Я ведь… могу войти?.. Ты меня пустишь? Бертольд окончательно перестает дышать, когда Райнер льнет к нему грудью, словно проверяя его выдержку и свою смелость, трется бедрами, от их жара между собственных зарождается жаждущая касаний эрекция, которой он алчно толкается уже в подставленную ладонь. Он откидывает закружившуюся голову в немом ответе, открывает горло и позволяет Райнеру больше, а себе – наконец дышать пьянящим воспоминаниями запахом одеколона и изнывать от ласкающей и настойчиво пробирающейся через одежду к напряженному члену руке. В коридоре раздается не только шорох, вдохи, бряканье расстегнутого ремня, но и щелчки замков, отдаленные шаги не до конца глушит ковролин; Райнер быстро заталкивает разомлевшего Бертольда в номер, где уже позволяет вжать себя в закрытую дверь и делать с собой в окружении четырех стен все, что тому вздумается. Он разводит ноги шире, обхватывает запястье Бертольда и направляет руку глубже, к ягодицам, где на пальцы попадает теплая смазка, отчего Бертольд ненасытно углубляет поцелуй и резко вжимает их в тугой жар отдающегося ему тела. Райнер протяжно стонет в постыдном удовольствии от грубого нетерпеливого проникновения, вспоминает, что чужие пальцы – это так до изнеможения иначе, нежели собственные, которыми он наспех растягивал себя, вожделея большего, так до одури приятно. Чувство уязвимости и подчинения заставляет член твердеть и ронять мелкие капли на быстро двигающееся запястье Бертольда, Райнер трется о него и подается бедрами навстречу, насаживается на уже три пальца так глубоко, как только может и позволяют мышцы. Бертольд быстро кидает на жесткий паркет их одежду за мгновение до того, как упирает Райнера в пол коленями и ладонями, подхватывает его под живот, вскидывает его бедра выше, наваливается сверху, пыхтя и пытаясь войти. Тот покорно опускает голову ниже и сдавленным голосом выдает дрожащее ругательство, когда тому удается это сделать за пару резких движений бедер, быстрых и не размашистых, но сильных и напористых. Приходится упереться одной рукой в стену, чтобы не потерять равновесие от подающих его тело вперед толчков. Бертольд вжимается щекой в его затылок и еще крепче прижимает к себе, сводит плотнее руки под животом и насаживает обратно, отчего Райнер рвано вскрикивает и царапает стену ногтями. Эта боль ему приятна так же, как и наслаждение; Бертольд все понимает и продолжает нещадно вбиваться в него, не меняя положения тела и направления, выжимая из легких Райнера крики, которые он, вечно осторожный, теперь не хочет и, очевидно, не может сдерживать, пока они разносятся по комнате и проникают через тонкие стены отеля до чужих ушей. И именно сейчас его это не волнует. – Ты сам показывал мне, каким чувствительным у мужчины может быть это место. Помнишь?.. Я забыл, какой ты восхитительный внутри… – еле держа голос от срыва хрипит Бертольд в осыпанную испариной шею, где горящая от жара и напряжения кожа так беззащитно краснеет на контрасте светлых волос. Он покрыл Райнера полностью, отчего тот вынужден прогнуться еще сильнее, тянущее, почти болезное напряжение в спине и ногах, на которых держался вес обоих, вместо ответа оставляло только возможность мычать в крепко сжатый кулак. Ткань под ними уже давно съехала в сторону, и кожа коленей горит от трения о паркет, нещадные толчки выбивают их него силы, и Райнер не выдерживает, соскальзывает вниз. Он заводит руку назад, кладет ладонь на бедро Бертольда, который начинает утрачивать размеренный темп, но продолжает вбивать его теперь в пол с той же изматывающей настойчивостью, и Райнер начинает всхлипывать от переполняющих ощущений, которых слишком много. В легких не хватает воздуха от веса тяжелого тела на нем, обессиленные ноги не могут поднять бедра, чтобы просунуть руку под живот, обхватить себя и двигать ей так же быстро, как и член внутри, отчего закатываются глаза за зажмуренными веками, а реальность кружится в затуманенном ускользающем сознании. – Ты кончишь только так, отчего кончал всегда особенно сильно, о чем твое тело так долго тосковало, о чем буквально кричит подо мной, – горячо и сбивчиво шепчет Бертольд в мокрое лицо, – отчего ты истекаешь и сжимаешься так, что я держусь из последних сил. Райнер действительно кончает, совсем не узнавая собственный голос, пытаясь дотянуться и прижать его к себе, пока чувствует спиной такую же приятную дрожь и наслаждается ощущением заполненности. Он заводит руку назад и сжимает в порыве темный загривок, чтобы Бертольд не смел отстраниться, рука на бедре впивается в разгоряченную кожу и удерживает на месте, пока за несколько последних мелких толчков в него обильно изливается горячее семя. Бертольд, выровняв дыхание, через минуту поднимается первым, Райнеру неприятна пропавшая тяжесть, но он невольно улыбается в изгиб руки, на которой примостил голову, когда чувствует, что тот разводит в стороны его ягодицы. – Я… ох, прости!.. – Не думаю, что все так плохо, – разомлело произносит Райнер. – От этого еще никто не умирал, и я не собираюсь. – Надо хотя бы смазать… наверно. У меня ничего с собой нет. – Ты уже там все довольно щедро смазал. – Ну тебя! – Несмотря на серьезный тон, шлепок по ягодице получается игриво. – Колени точно нужно будет обработать… – Это того стоило, не переживай. Все завтра. Бертольд вздыхает, понимая, что делать что-то сейчас нет смысла, да и особо рвения, поэтому ложится рядом на пол, разглядывает Райнера, который тоже перевернулся на бок и смотрит уже лишенными выматывающей неги глазами. – Получается, останешься на ночь? – Я за этим и приехал. – Райнер тянется к его волосам. – Остаться на ночь? – Бертольд останавливает его руку. Они снова в той точке, в которой были несколько часов назад. Захмелевшее голову желание отходит и оставляет вместо себя обнажившуюся насущность. – Будто бы ты сам не знаешь. – Райнер прижимается лбом к его лбу – он не хочет отступать, не теперь. – Нет. Не знаю. Не знаю даже то, что ты вкладываешь в свое «завтра». – Бертольд не уворачивается и не отстраняется. Он лишь понимает, что у них долгая и сложная ночь впереди. Райнер понимает это тоже.