Вместе

Юра просыпается оттого, что кровать ощущается слишком большой. Слишком большой и до чёрта пустой. Не открывая глаз, шарит рукой по простыням вокруг, отмечает, что пальцы находят только складки ткани. И ноль целых, ноль десятых того, кто должен там быть. Он разлепляет веки, и… нет, 0,01% Екатеринбурга всё же обнаруживается на законном теперь месте. На наволочке соседней подушки остались несколько волосков с чьей-то двухцветной головы. Только вот, куда делся сам обладатель этой головы, для плавающего в полусне сознания Татищева остаётся загадкой. Дурная иррациональная обида закрадывается в ещё податливое и разомлевшее ото сна сердце. Челябинск перекатывается на соседнюю половину кровати, утыкается лицом в подушку. Она хранит ещё на себе запах чужих волос, чужого тепла. Постепенно просыпаясь, ловит за хвост дельную мысль, что на самом деле крайне маловероятно, что Костя взял и вот так внезапно смылся, оставив его после проведённой вместе ночи. Только досада мутной жижей клубится где-то под диафрагмой. Это, конечно, всё ерунда и розовые сопли, но Юре ведь действительно ХОТЕЛОСЬ проснуться утром вместе. Хотелось нежиться в чужом тепле, а не в пустой кровати. Конечно, он не будет загоняться из-за всякой ерунды. Конечно, он не будет бросаться обидками, «как баба». Он суровый челябинский мужик, и утренние телячьи нежности — не про него. Но вообще-то… — КОСТЯЯ! Озадаченное лицо Екатеринбурга показывается в дверях спальни через каких-то десять секунд. — Ты чего орёшь? Татищев на мгновение подумывает сказать, что «в общем-то, ничего». Потому что это всё так глупо. Но: — Живо вернись в койку, Уралов, — выдаёт он, глядя из-под нахмуренных бровей. Костя вздёргивает уголок губ в усмешке. И весь он какой-то… совсем ещё утренний. С растрепанными ото сна волосами, падающей на лоб чёлкой. В одних боксёрах и накинутой на плечи расстёгнутой рубашке. — Могу вернуться сейчас сам, или через две минуты — с кофе. — Засунь себе этот кофе в задницу. Иди сюда, — безапелляционно заявляет Челябинск. Как бы он ни нуждался в очередной дозе кофеина, сейчас это не имеет ровным счётом никакого смысла. Потому что Екатеринбург… «красивый…» Всегда был. Юра это знает. Только теперь, вот, внезапно чувствует. И не знает, как реагировать на такое открытие. И нужно ли вообще. Кровать жалобно скрипит, когда Костя забирается на неё, рядом укладывается. Смотрит на Челябинск. И не трогает. «Провоцирует… зараза» — с внезапным внутренним одобрением этого факта отмечает Татищев. Лицо близко, прямо напротив. Серьёзное, как всегда. Только глаза выдают. Глаза у Уралова смеются. А Юра не может оторвать взгляд. Руку протягивает с какой-то вязкой медлительностью. Проводит пальцами по скуле, по линии челюсти, подбородку. До бритвы кое-кто сегодня ещё не добрался. Щетины почти не видно, но всё равно колется. Большим пальцем надавливает на губу. Губы у Кости тонкие, черты лица совсем не женственные. Но нижняя губа прокушена. И прокушена Юрой. — Знаешь, я конечно мечтал о той самой — «большой и чистой». Но думал, что когда-нибудь у меня будет охуенная девчонка. А в итоге у меня в постели лежит охуенный мужик. Судьба иногда выкидывает те ещё фортели - отмечает Челябинск с иронией всю необычность их нового положения. Уралов хмыкает на своеобразный комментарий, касательно своей «охуенности». И скептически приподнимает бровь. — Юр, какая нахрен «судьба»? Ты сам меня затащил в туалет на работе, сам поцеловал, сам позвал к себе домой и чуть не с боем добился, чтобы никуда я от тебя не делся. Так что нет уж… — Екатеринбург приобнимает его, и с каждым произнесённым «сам» тянет ближе. — Не перекладывай ответственность на какую-то абстрактную фигню. Это ты сделал всё возможное, чтобы завести себе мужика. Татищев набирает воздуха в грудь, чтобы возмутиться. Формулировка про «завести мужика» — это ж совсем пиздец какая гейщина неоднозначная. Подвисает в негласной мысленной борьбе с самим собой. Где-то в глухом углу подсознания происходит короткий спор: «- А давай, посмотрим в лицо очевидным фактам. -… а давай, не будем…» Он выдыхает, принимая поражение. Костина болезненная правдивость заразна. Даже сейчас… Почему Уралов дышит ему в губы, а не возится с завтраком на кухне? Вопрос получается риторический. — И мужик, кстати, очень этим доволен, — Екатеринбург улыбается, прижимает к себе. Шепчет на ухо. Низким, тихим и внезапно серьёзным голосом: — Поверь, мне намного приятнее знать, что это не божья милость или поворот судьбы, а твоё решение. Ты же знаешь, я не верю в богов и чертей. Я верю в Юру Татищева. И вот эта вера… совсем не напрасна. Теплая большая ладонь ложится на бедро, забравшись под одеяло. Челябинск только теперь осознаёт, что он вообще-то без намёка на одежду. И отчаянно краснеет. От близости, от слов Екатеринбурга, в которых сквозит благодарность и тепло. Последнее, к слову, не менее заразно, чем пресловутая правдивость. Разливается щекотным чувством за рёбрами. Ищет выход наружу. Как это выразить? Как объяснить, что испытывать благодарность тут вообще не за что? Потому что никакой благотворительности в этом нет, только вполне здравый эгоизм. Потому что Юре нравится. Потому что ему Костя и самому нужен. Как объяснить, что мурашки по спине бегут оттого, как Уралов прижимает его к своей груди? Что рука на бедре смущает, но от прикосновения уходить не хочется совершенно. Потому что эти руки могут сделать ему только хорошо. Или очень хорошо. Как сказать о том, что он Екатеринбургу доверяет больше, чем себе? Потому что сам себе он навредить может и успешно этим занимается на постоянной основе. На себя ему, в общем и целом, плевать. Косте не плевать. Костя готов его на руках носить. Вполне буквально. И Юра, конечно, не в восторге с такой идеи… Но обнимает в ответ, гладит по широкой спине. Как объяснить? Как выразить…? Хотя люди давно придумали, пусть заезженный и банальный, но всё же вариант. Татищев трётся своей щекой о его. Колючие оба. Это делает всё более реальным. Неотполированным. Более ощутимым. -Люблю тебя, Катюш. Костя замирает, как был. Молчит. Дышит тихо. Словно нельзя нарушать повисшую звенящую тишину. Сглатывает внезапно образовавшийся ком в горле. Отстраняется, чтобы видеть что-то кроме родной бледной шеи. Смотрит круглыми глазами. «Люблю тебя» голосом Юры. Сказанное ему. Записать бы на диктофон. И слушать бесконечно на повторе. И можно, в общем-то, помирать счастливым. Екатеринбург задушенно хрипит: — И я тебя… И это — нереальность для Уралова. Что Челябинск говорит «люблю», а ему остаётся только поддакивать «я тоже». Казалось, это он будет тем, кто целует, Татищев — в лучшем случае, подставит щеку. А Юра смотрит в удивлённые глаза и не понимает. С чего вдруг у Кости такое лицо, словно это для него новость. И хочет стукнуть себя по лбу, когда доходит. Он тогда, в туалете, много наговорил. А это — забыл! Ну, столько всего тогда из него лилось. Запамятовал. И, казалось бы, всё и так должно быть понятно. «Но это ж Катька! Он же пока документ своими глазами не увидит, с подписью и мокрой печатью, до конца не поверит, что всё готово и решено. И это просто с каким-нибудь договором на закупку пары тонн щебня. А тут уж…» Кому-кому, а Уралову НУЖНЫ подтверждения. Всего и вся. И не потому, что он не понимает контекста ситуации. А потому что Екатеринбург всегда оставляет долю вероятности на возможность ошибки, вероятность, что кто-то имел ввиду что-то другое. Или, например, специально не сказал, оставляя себе пути отхода. И Татищеву эта Костина любовь к конкретике и определённости хорошо известна. На работе такие перестраховки и контроль не раз спасали всех от бюрократических ошибок. Но это же значит, что Екатеринбургу всё нужно говорить в лоб, глядя прямо в глаза, как на допросе. Можно было бы, шутки ради, сказать, что ещё и с детектором лжи на пальце. Но шутка как раз в том, что и от детектора лжи Уралов бы не отказался. А Челябинск завтыкал. И не сказал главного. Он берёт Костино лицо в руки. Нотариально заверить печатью своё признание он не может. Но открыто смотрит в глаза и надеется, что это вполне сойдёт для подтверждения его слов. — Я. Тебя. Люблю, — произносит раздельно, пытаясь выжечь эти слова в памяти обоих калёным железом. У Кости брови изламываются почти мученически. Один уголок губ, подрагивая, ползёт вверх. — Я же сейчас реветь буду, — то ли шутит, то ли нет. А, может, всё и сразу. Челябинск притягивает к себе, так что Костя снова утыкается носом ему в шею. — Если нужно, реви. У Юры всегда были дырявые руки. Он себя-то беречь не умеет. Но сам себе клянётся, что Костю он не проебёт.