Вместе

Для настроения: Chase Holfelder - "Animal" (Очень - очень советую. Под эту песню и писалось. Она шикарна. Послушайте - не пожалеете). ____________________________________________ Юра забегает в ванную, суетливо роется в шкафчике. Наверное, давно стоило навести в квартире порядок. Метод уборки с распихиванием хлама по ящикам безусловно удобен и прекрасен. До тех пор пока тебе что-то в этом ящике не понадобится найти. «Чёрт! Да где же…?!» Сталкивает неосторожно пену для бритья и дезодорант. Те громко звякают, приземляясь на кафельный пол. Ой, ладно! Юре не до этого! Смазку он находит. А потом замечает припрятанную на всякий случай пачку Виагры. «Вот так вот! Выкусите!» — с дурным весёлым азартом шепчет себе под нос, непонятно кому адресованную фразу. И с победной усмешкой отправляет полную упаковку в мусорник. В штанах тесно, набухшая головка неприятно трётся о бельё. А ещё… ещё! Костя сейчас сидит в соседней комнате, на диване, возбуждённый, раскрасневшийся от желания. От того, что любит и хочет Юру. И это… Блядь…! Челябинск сжимает себя через ткань штанов. Окей, он в предвкушении. Бог знает чего. Но точно в предвкушении. Татищев признаёт это хотя бы сам перед собой. И ему отчего-то хочется, чтобы ему за это поаплодировали. Потому что… Ну, наконец-то! Юра, честно, почти собой гордится. Он, наконец, понял, что «два плюс два — четыре». Ладно, можно без аплодисментов. Если что, он Уралова попросит. Тот ему и похлопает, и похвалит, и вообще согласится на любую хрень, которая сейчас прийдёт Юре в буйную голову. Татищев кидает взгляд в зеркало. Усмехается своему отражению. На мгновение вспоминает своё бледное, перепуганное и больное лицо, когда стоял в прихожей у Екатеринбурга и слушал, как тот, отвергнутый и уничтоженный, судорожно выл, вцепившись в волосы. А сейчас… всё тот же Костя. Его Костя! Сидит через стенку со стояком. Потому что так хочет сам Юра! И красный от возбуждения, прикусывает мокрые от поцелуев губы, в непонятках, куда и зачем внезапно смылся Челябинск, и что ему вообще от него нужно. Юра задумчиво смотрит в зеркальную гладь, поигрывая в руках тюбиком смазки. Решает, насколько это было бы странно… «Костя же всё время был против, чтобы я шёл на то, чего сам не хочу…» В штанах тесно. А на душе — легко. И Татищев решается. Спешно стаскивает с себя всю одежду. Чтобы одним своим появлением из-за двери «расставить все точки над и» и развеять любые сомнения. ________________________________________ Когда Юра заходит обратно в гостиную, глаз от пола он не поднимает. Неловко переминается пару секунд с ноги на ногу. Гладкий линолеум холодит босые ступни. Вот, на этом Челябинск почему-то неосознанно концентрируется. На чём-то ведь нужно. Потому что если задумываться о том, как и зачем он сейчас являет себя «во всей красе»… Тогда Татищев уж точно окаменеет и станет памятником самому себе. Весьма своеобразным памятником. Приступами самолюбования Юра никогда не страдал. Желанием себя демонстрировать — тоже. Но он же это не чтобы похвастаться! А чтобы понятно всё стало… Но всё равно неловко, что пиздец. Взгляда он не поднимает. А потому, насколько именно охуел Костя, может только представлять. Юра торопливо подходит к дивану. Не давая себе времени на подумать и оробеть, быстро седлает бёдра Екатеринбурга. Подаётся ближе, обнимает за плечи. И вдруг нечаянно членом проходится по чужому голому животу. Сам вздрагивает невольно. Но не отстраняется. Только прячет красное от смущения лицо в сгибе шеи Уралова, когда от случайного соприкосновения щекотная волна прокатывается вверх по позвоночнику. И пока дикая смесь возбуждения, стыда и какого-то подорванного волнения устраивает в голове армагеддон местного масштаба, замирает, вжавшись всем телом. Молчаливо ища поддержки в Костиных руках. Юра творит что-то такое… что-то за гранью. Ему бы убедиться, ему бы знать, что он делает всё правильно. Юре сейчас… очень не помешало бы Костино одобрение. Одобрение происходит внезапно. Когда Екатеринбург запоздало догоняет реальность и наконец обнимает в ответ. Уралов тяжело дышит Челябинску на ухо, поглаживает по спине, по выпирающим лопаткам. Юра замечает: руки у Кости дрожат. От жадности, от желания забрать себе целиком. А прикосновения мягкие, осторожные. Сдерживается. «Спугнуть не хочет» — отмечает про себя Татищев. Усмехается, понимая, что не один он здесь волнуется и не знает, как быть. Этот факт почему-то греет и придаёт уверенности. — Костя, это — «Да!» Озвучиваю для «особо понятливых», — выдыхает Юра, прижимаясь уже более ощутимо. И под пораженный стон целует быстро, мокро. Осыпает поцелуями угол челюсти, шею, ключицы. И после каждого касания губами тихое, пробирающее до костей: «Да, да, да…» — Юр, пиздец, ты провокатор, — едва не поскуливает Екатеринбург, откидывая голову на спинку дивана, подставляясь под прикосновения горячих губ на своей шее. — Не поверишь, сам в ахуе. Кать, отпусти себя. Всё, я заценил твой самоконтроль. Хватит уже мучить нас обоих, — Челябинск берёт его лицо в руки, заставляя посмотреть себе в глаза, и выдыхает в самые губы, — я тебя хочу… А Костя, похоже, всё — поплыл окончательно. Приоткрыв рот и не зная, что сказать, мечется взглядом по лицу напротив. — Бля, Катюх! Земля вызывает космос. Приём, приё… Недосказанное «м» тонет в поцелуе, когда Уралов с утробным рыком притягивает за затылок ближе и впивается в губы Челябинска. Это потерянное «м» само собой перетекает в «Ммм…?», когда Костя спускается руками ниже, оглаживает бёдра и ягодицы. Уралову силы в руках не занимать — Юра знает. Но сейчас грубые от работы ладони прикасаются так бережно, ласково. Татищев никогда не думал, что его задница может удостоиться такого трепетного к себе отношения. Да бог с ней, с задницей. Он и к себе в целом ни от кого такой больной нежности не огребал. И эта нежность пропитывает насквозь, проникает под кожу. Разливается сладким, тянущим напряжением внизу живота. Челябинск отрывается от губ с влажным звуком. Таким тихим, таким оглушительным в тишине пустой квартиры. Где никого кроме них. Где слышно только их шумное дыхание. Юра шарит на диване, находит забытый и затерявшийся на время среди подушек тюбик со смазкой. «Ну, хули… Приплыли» — выносит себе вердикт и приговор в одном флаконе. Он щедро выдавливает лубрикант себе на ладонь, заводит руку за спину. Скользкими пальцами проходится между ягодиц, смазывает вход. Силы смотреть Косте в глаза как-то резко поубавилось. Вытворять такое, сидя у другого парня на ногах… стыдно до безумия. Хоть немного успокаивают только Костины прикосновения. Напоминают: с кем, почему и зачем. Юра зажмуривается, проталкивает в себя палец. Какой в этом кайф, он не понимает. Но старательно двигает рукой, пытаясь добиться от себя хоть чего-то. Татищев торопится, спешит. Всё тело пробирает от возбуждения, Костя тоже держится уже еле-еле. Но этот факт никак не помогает достаточно расслабиться. Он пытается протолкнуть в себя второй палец, ёрзает, стараясь найти удобное положение. «Давай же… Блядь, хули это так сложно…?!» Пальцы у Юры тонкие, спасибо общей болезненной худобе. Но всё равно не идёт. Екатеринбург зачарованно глядит на развернувшееся представление. И это за гранью добра и зла. Нет, Костя, конечно, всякое себе фантазировал, но реальность сейчас не шла с этими фантазиями ни в какое сравнение. Просто потому что… это реальность! А Челябинск дышит тяжело, короткими вдохами проталкивая в лёгкие воздух. И сражается с собой не на жизнь, а на смерть. Он Костю ХОЧЕТ! И если его задница имеет что-то против… То Юра вообще не намерен сейчас к ней прислушиваться. Пытается себя размять и растянуть. Для него. Плюет на все и, не жалея себя, давит сильнее, проталкивая два пальца. Хотя бы немного. Юра шипит от тянущей боли. Жмурится, стискивая зубы. И сдавленно вскрикивает от неожиданности, когда его руку вдруг берут за предплечье. И с силой тянут на себя, заставляя пальцы выскользнуть и оставить в покое дрожащие неподатливые мышцы. — Не надо, Юр, — хрипло шепчет Екатеринбург. — Что не так-то? — выдавливает Татищев, приоткрывая один глаз и глядя из-под челки, падающей на лоб. — Для тебя это пока слишком. Что же ты так с места в карьер? — Уралов гладит свободной рукой по щеке, заглядывая в глаза. — Юра, солнце… Мы оба сейчас долго не выдержим. А с анальным сексом не стоит суматошно и в спешке. У самого Кости первый подобный опыт… Как бы так помягче сказать. Нет, всё было по согласию. Но настолько херово, что вообще не ясно, как он после этого на что-то ещё смог решиться, а не принял добровольный целибат. Челябинску он такого не желал. Татищев совсем не неженка и, пожалуй, стерпел бы многое. Только, вот, нихера подобного! Екатеринбург не допустит, чтобы близость с ним Юре пришлось ТЕРПЕТЬ. На словах про анальный секс Юре откровенно не по себе. Но, блин… Ладно, давайте называть вещи своими именами. Именно это он и собирался… — Ааа…эммм. А как тогда? — Я просто хочу тебя. Как можно ближе, — словно делится сокровенной тайной Уралов. Проводит по шее и притягивает к себе, целуя в покрасневшие искусанные губы. И, да, вот так целоваться приятно и комфортно. Не то что самому себя насиловать, сидя у Екатеринбурга на коленях. А Костя проводит по руке, оглаживает запястье. И переплетает свои пальцы с Юриными, перепачканными в смазке. Челябинск вздрагивает. Отрываясь, переводит взгляд. И смотрит. На то как Уралов переплетает их ладони. Пальцы сквозь пальцы. Костя просто, всего-лишь, берёт его за руку. Но от лубриканта будто нарочно медленное и плавное прикосновение чувствуется таким влажным, скользким. Интимным. Настолько невинным и пошлым, что запирает дух. Татищеву очень интересно становится: а на Порнхабе существует категория вроде «держимся за руки. со смазкой». Или это он сейчас изобрёл новый фетиш? Потому что он сидит полностью обнаженным на Екатеринбурге. И заводится от того, что ласкают его пальцы, а не член. Почему-то это кажется даже более откровенным. Возможно, не ему одному кажется. Потому что Костя притягивает его руку. Широко и мокро проводит языком по тыльной стороне запястья. Прикусывает бледную кожу там, где под косточкой синей жилкой просвечивает вена. Глядя в глаза, вбирает тонкие пальцы в рот. Юра чувствует, как его подтаскивают за бёдра ближе, заставляя прижаться своим членом к чужому. Чувствует влажность горячего рта. Екатеринбург провоцирует. Но и Челябинск не святой. На пробу проталкивает пальцы глубже — в горло. Костин низкий стон прокатывается дрожью от самых голосовых связок Уралова по руке Челябинска. Так дрожат стёкла в домах возле железной дороги, когда по рельсам проносится состав и щедро делится вибрацией с землёй вокруг. Костя посасывает, принимает его пальцы, жадно приоткрыв рот. Умудряется, высунув язык, пройтись кончиком по центру ладони. — Катюш… где ты такого нахватался? — рвано выдыхает Челябинск буквально трахая в податливое горло и поражённо наблюдая, как Екатеринбург в ответ на это довольно урчит, пытаясь заглотить глубже и глядя из-под полуопущенных ресниц. «Блядство. Полное блядство» — заключает про себя Юра. Костя в ответ на вопрос только дёргает уголком губ в ухмылке, так и не выпуская его пальцы изо рта. Те самые пальцы, которыми Татищев себя истязал ради него. Те самые, которые Екатеринбург боготворит. Юра, не выдержав, пытается быть ближе, притирается членом о крепкое тело. Рот Уралова, конечно, вытворяет что-то невообразимое с его рукой. Но этого катастрофически мало. Колено соскальзывает с дивана. Юра чудом в последний момент успевает уцепиться за Костю, чтобы не упасть. Екатеринбург покрепче обхватывает за пояс, прижимая к себе. Выпускает его пальцы с влажным звуком. Целуя напоследок в мокрые от смазки и слюны костяшки. — Давай не на диване, Юр. Мы тут покалечимся — предлагает Костя, ссаживая его со своих коленей. «Нельзя такие здравые мысли выдавать тем самым ртом, который только что …» Уралов поднимается с насиженного места. И насчёт адекватности Юра, кажется, очень погорячился. Потому что вдруг оказывается в воздухе, когда Екатеринбург внезапно берёт его на руки, подхватывая под колени. — Бля, Костя! Это не смешно! Верни меня на землю! — Ни за что. Костя не хочет «возвращать Юру на землю». Ни буквально, ни фигурально. — Я тебе, что?! Баба?! Чтоб меня на руках таскать… Челябинск возмущённо брыкается, пытается вывернуться и, похоже, жаждет свалиться на пол. — Ну, не хочешь на руках — ладно. Екатеринбург крепко перехватывает его. И внаглую закидывает на плечо. Одной рукой крепко держит за бёдра, второй — придерживает ноги. Чтоб наверняка. Юра охает, внезапно оказываясь вниз головой. И старается особенно не думать, что он буквально висит на Косте задницей кверху. Упорно старается не замечать, что вжимается членом в широкое плечо. — К-Костя? — сдавленно вопрошает Татищев. — Я тебя предупреждал, что больше не отпущу? — Нууу…да? И Юра, в целом, был согласен. Но он-то думал, что это — фигурально! — Ну, вот, — философски подводит черту под этим содержательным диалогом Екатеринбург. Довольно усмехается, оценивая их положение. Покрепче прижимает к себе. И кусает за так удачно оказавшуюся прямо сбоку от лица ягодицу. — Ай! Твою мать! Ты сдурел, Уралов?! — Конечно «сдурел», Юр. Без вариантов, — покорно признаёт Костя, целуя пострадавший участок кожи. Юра уже не знает, он больше смущён, возмущён или возбуждён. Ситуация-то, кхем… неоднозначная. Неловкость зашкаливает, но от крепких рук, уверенно держащих его, от этих шизанутых собственнических укусов — поцелуев в пятую точку. В животе скручивается тугой пульсирующий узел. Подкидывая дров в костёр и без того обжигающего возбуждения. Он же не хотел, чтобы его носили на руках, как девушку? Так вот… своего он добился. Теперь Костя тащит его в спальню, как трофейную добычу. ____________________________________________ На кровать уже притихшего и переставшего ворчать Татищева Екатеринбург укладывает почти бережно. Выпрямляется, разглядывая поистине умопомрачительную картину перед собой. И, Господи, сколько в его глазах сейчас почти больного вожделения… Юре хочется позорно пискнуть, свести колени и прикрыться руками. И сообщить Косте, что тот что-то напутал. Потому что… «Да на что тут можно ТАК смотреть?!» Но на зло очередному приступу смущения Челябинск разводит ноги и смотрит в глаза, вместо того, чтобы отвести взгляд. Уралову эту немую просьбу озвучивать не обязательно. И так понимает. И то, что Юра приглашает, и то, что ему до ужаса неловко. Костя устраивается между худых бёдер, нависает сверху. Шепчет, приблизившись к лицу: — Можешь прикрыть глаза, — разрешает отрешиться и не смотреть, если совсем невмоготу. — Не хочу, — усмехается Татищев, отказываясь от щедрого предложения. Как бы всё ни было в новинку, насколько бы не смущало… Юра хочет видеть и осознавать, с кем он, и что делает. «И без того долго закрывал глаза на всё на свете». И он смотрит. Стараясь даже моргать пореже. На Костю, нависающего над ним. Более чем реального и ощутимого, чтобы можно было с кем-то спутать. На то, как Уралов, вжавжись поближе, обхватывает оба их члена. Челябинск протяжно выдыхает, чувствуя пульсацию и жар чужой горячей плоти, широкую ладонь, ласкающую уверенно, со знанием дела. Крепкие мужские бёдра между собственных ног и то, как в этой руке мелькают и снова скрываются две налитые кровью головки — картина на грани сюрреализма. Поэтому Татищев выбирает не следить за процессом… кхм, внизу. Оно не то чтобы противно, но наблюдать свой член прижатый к чужому по-прежнему немного странно и нервно. Лучше смотреть Косте в лицо. Раскрасневшееся, с прилипшей ко лбу от пота чёлкой, с шальными глазами, пытающимися быть везде, запомнить, запечатлеть в памяти каждую деталь распростёртого под ним обнаженного тела. А Костя… Костя дорвался! И, вот, этот факт Татищева отчего-то греет. Екатеринбург, наконец, получает в своё безраздельное владение то, что хотел. Осыпает беспорядочными поцелуями шею, ключицы, грудь, гладит бока, сжимает бёдра, пытаясь быть везде и сразу. И при взгляде на такого Уралова, поверженного и размазанного в пыль нереальностью происходящего, едва не скулящего от невозможных прикосновений любимых рук. Потому что невозможно, чтобы Юра, Юра! подавался вперёд, гладил его шею и плечи. В такой бережной ласке, будто тяжело дышащий и вжимающий его в кровать Екатеринбург — хрустальный и рассыпется от любого неосторожного касания. При взгляде на такого Костю у Челябинска в груди разливается какая-то дурная щемящая радость. Мышцы под пальцами крепкие, почти каменные. Знает он, знает, что тот не рассыпется. Но этот факт Челябинску не мешает Костю… нежить. Гладить по плечам, по голове — в такой глупой, почти детской, ласке проводя ото лба до затылка, и снова, и снова. Пальцы невольно сжимаются в волосах Уралова, когда тот вдруг вытворяет что-то совсем уж невообразимое и следом ускоряет движения руки. Возможно, Екатеринбургу больно оттого, что ему едва не выдёргивают клок волос. Было бы больно, если бы не было наплевать. Потому что Костя даже не морщится, только тянется к лицу, сминая губы требовательным поцелуем, ближе подтягивает к себе за бёдра. И отрывается только на мгновение, чтобы сменить руку и продолжить изводить Татищева, вырывая из груди хриплые стоны. Отпускает… всё! Неловкость, загоны, границы. Челябинск даже не подозревал, что можно так сливаться. Жадно, доверчиво. Ему казалось, они и без того достаточно близки. Так давно дружат, знают друг друга как облупленных. Но, оказалось, ЕСТЬ куда ближе — друг другу буквально под кожу. Юре хочется настучать по голове. И себе, и Уралову. Потому что, если всё было так просто. Если стоило просто вжаться, облапив друг друга. Чтобы стало, вот так, тепло и до абсурда, до смешного, хорошо на душе. То, чем они, вашу мать, занимались всё это время?! Челябинск утопает в жадных ласках. Мыслей не остаётся, только удовольствие от прикосновений Костиных рук, только тепло, окутывающее словно кокон, согревающее вечно мёрзнущее тело. Поэтому Юра даже не знает, в какой именно момент он оказывается лежащим на боку, а Екатеринбург прижимается сзади. Замечает только, что жар чужого тела теперь ощущается не грудью, а спиной. «Ну и пофиг…» — размазанно заключают остатки сознания, когда Уралов обнимает поперёк груди и вжимается сзади. Потому что так тоже хорошо. Какая разница, как. Хоть вверх ногами и стоя на голове. Лишь бы поближе, лишь бы телом к телу. Костя оглаживает грудь, живот, спускается ниже, снова обхватывая ладонью член, кусаче целует куда-то в загривок, трётся об него. Сказал бы кто Татищеву пару — тройку месяцев назад, что его зажмет, будет бесстыдно лапать и вжиматься в него хуем мужик, который в теории запросто может сломать ему шею — Юру перекосило бы от отвращения, а кто-то недосчитался бы зубов за такие пассажи. А сейчас он прогибается в пояснице, подаваясь бёдрами ближе, чтобы не лежать бревном и хоть как-то сделать приятно в ответ. И ему почти не стыдно. Ни за реакцию собственного тела, ни за тихие стоны, ни за то, что ему неожиданно нравится быть причиной Костиного возбуждения и сбитого дыхания. Екатеринбург скользит по ложбинке между ягодиц. Слегка отводит в сторону, так чтобы членом проходиться у самого входа. Горячая, мокрая от смазки, головка вдруг касается тугого колечка мышц. Юра невольно вздрагивает, мигом трезвея. Сжимается рефлекторно, препятствуя возможному проникновению. Пиздец, как же это всё неоднозначно. Чувствовать это скольжение горячей возбуждённой плоти у такого чувствительного и уязвимого места. Пошло, жарко… и ссыкотно, если честно. «Костя же не собирается…?» Может Уралову уже окончательно снесло крышу, и все намерения обойтись сегодня без… Ну, без проникновения, забылись за застилающей разум пеленой? Юра так-то не возражал. Буквально минут двадцать назад. Стремался… но не возражал. А потом Екатеринбург сказал, что вот так сходу его брать не будет. И Татищев, если честно, расслабился, выдохнул с облегчением и позволил себе уже без нервного напряжения утонуть во взаимных ласках. А теперь… что? Нет, если они всё же сегодня пойдут до конца. Челябинск убеждает себя, что «и ладно». Всё равно ведь к этому придут. Так что… ладно…? Костя несдержанно толкается между ягодиц, сбиваясь с ритма, ласкает его рукой спереди. Уралова накрыло конкретно. И это всё хорошо, только… Юра всё ещё не готов. С подготовкой же так и не сложилось в итоге. Пульсирующая плоть на очередном толчке сильнее проходится по входу. «Он же не…? Нет ведь?» — в тихо накатывающей панике задаётся насущным вопросом Челябинск. Он старается не думать о том, что если Костя, в край забывшись, попытается сходу войти, то попросту его порвёт. Даже на два пальца не особо получилось-то… Татищев вцепляется в простыни под собой, пытается хоть как-то расслабиться. «Иначе — совсем пиздец будет». Екатеринбург, уткнувшись вспотевшим лбом между худых лопаток, жарко дышит в спину, невзначай мажет по коже приоткрытыми губами. Толкается, трётся о такое желанное тело. Руками старается быть везде. Жадно ласкает, крепче прижимает к себе. Юра — такой любимый, такой горячий, обнажённый — весь его. Уралов ловит с этого приход круче, чем от любой отборной дури. — Юра, Юра, Юра… — сбивчиво, как мантру, выдыхает в позвоночник на каждом толчке. Челябинск не знает, ему смеяться или плакать. Потому что Костя, похоже, окончательно теряет берега. И чёрт знает, чем это закончится. Татищев, конечно, догадывается, чем может. И от этой догадки жмурится, ожидая боли. Дышит загнанно и коротко. Он, конечно, отчаянный. Но ему, блядь, страшно. — Юра?! Юра! — словно сквозь вату доносится до него голос Екатеринбурга. Он даже не сразу понимает, что слова те же, но интонация вдруг совершенно другая. Что Костя остановился и замер. Уралов потерянно смотрит на напряжённое тело под своими руками. На то, как Татищев весь сжался, словно группируясь перед тем, как получить удар в живот, как судорожно, до побелевших костяшек, сжимает в руках простыни. Костю ледяной водой окатывает понимание, что это сейчас вообще не про страсть. Он берёт Юру за плечи, переворачивает на спину. Нависает сверху, взволнованно глядя в лицо. Челябинск медленно моргает, разлепляя крепко зажмуренные веки. Понемногу осознаёт смену положения. — Чшш… — Костя успокаивающе гладит бледное плечо, — Ты чего? — отводит со лба мокрую чёлку, — Что случилось? Ты в норме? Юра, возвращаясь в реальность, бегает глазами по не на шутку обеспокоенному лицу напротив. И ему становится стыдно. За то, что вообще допустил мысль, что Екатеринбург способен причинить ему боль в погоне лишь за собственным удовольствием. — Прости, — он отводит взгляд, не зная, как оправдать собственную глупую панику, — Всё хорошо. Возбуждение немного поутихло, но вовсе не прошло. И хочется замять инцидент и как-то загладить свою вину. Челябинск тянется к Косте, хочет утянуть в поцелуй. И внезапно оказывается прижат за запястья к постели. — Нет. Ты мне прямо сейчас рассказываешь, что конкретно не так, — Уралов серьёзен, словно присягу в суде давать собрался. А то, что у него стоит до боли — это вообще не важно. Почти не важно. В любом случае, он НЕ НАМЕРЕН оставлять между ними какие-либо недомолвки. Не теперь. Татищев нервно сглатывает. — Я просто… Бля, ну, когда ты сзади жался… — «как бы прямо сию минуту провалиться под землю?» — Мне показалось, что ты сейчас не сдержишься и… Нет, я не то, чтобы против. Просто… — Юре словами через рот это говорить неловко до пиздеца. — Всё, я понял, — прекращает Екатеринбург эту пытку, разрешая не договаривать и отпуская его руки, — Ты не готов, а я тебя банально напугал. Челябинск, почувствовав свободу, обнимает, утыкается Косте в плечо, прячет лицо. — Натурал, блядь, недотраханный, — выносит Юра вердикт сам себе, — Ещё и ссыкло тупое. — Прекрати! — возмущается Уралов. При нём Юру нельзя оскорблять никому. Даже Юре, — Ты и так сегодня прыгнул выше головы. Я не жду, что ты с первой попытки будешь готов ко всему и вдруг освоишь позу наездника и прелести горлового минета. Екатеринбург мягко целует в шею. Татищев постепенно снова расслабляется в его руках. Полыхает щеками, слушая над ухом: — Юр, может тебе и стрёмно об этом говорить. Но давай не молчать, если что не так? Ладно? — Ладно, — соглашаясь, вторит эхом Татищев. — Кстати, я бы не вошёл. Прости за подробности. Но «случайно» войти в зажатого девственника — это, блин, очень и очень постараться нужно. Не говоря уже о том, что я бы так с тобой не стал. Обсуждать нюансы анального секса и свою тугую дырку Челябинску не то, что неловко. Стыдно до ужаса. Но от Костиных слов всё равно легче становится. — Иди ко мне, — на грани слышимости шепчет Юра. Шепчет будто их кто-то может подслушать. Шепчет потому что эти слова не для мира, они предназначены только для одного человека. Он за плечи притягивает нависающего над ним Уралова ближе. Снова притирается членом о его возбуждённую плоть. Без слов демонстрируя готовность продолжать, нежелание отстраняться. Екатеринбург старается удерживать вес тела на руках. Он прекрасно знает, что под ним и задохнуться можно. Татищев не согласен. С силой тянет, заставляет практически на себя лечь. Помирать под завалами, так с песней! Костя тяжёлый, что пиздец. Тяжёлый, крепкий, горячий. Юра чувствует, что под ним дышать полной грудью не получается. Только короткими частыми вдохами. Челябинск ощущает, как его вдавливают в матрас, вжимаются и толкаются пахом. Их члены зажаты между телами. Никакой логики в этих движениях нет. Это не назвать ни сексом, ни дрочкой. Бёдра к бёдрам, переплетаясь ногами, член трётся о Костин живот, иногда прижимаясь к чужому возбуждению. Так тесно, плотно, жарко, тяжело… Юра судорожно хватает ртом воздух. Кислорода откровенно мало, его погребло под горячей бетонной плитой с фамилией Уралов. Татищев вцепляется в напряжённые плечи. Быстрее. Ближе. Куда уж «ближе». Но так хочется… Екатеринбург всё ещё пытается не наваливаться по-полной, хоть немного давать вдохнуть. Правда, иногда забываясь в одуряющем желании обладать, забрать себе целиком и полностью. Член ноет от напряжения, набухшей головкой с нажимом мажет по подрагиваюшему бледному животу. Между ними так тесно, ни миллиметра свободного пространства… Юра сдавленно хрипло стонет под ним, выгибает шею, подставляясь под жадные губы. — Блядь, блядь! Да! Чёрт! Твою ж мать…- Челябинск теряет весь словарный запас и только задушенно матерится от полноты ощущений. Костя его трахает без прямо так, не отходя от кассы. И ему для этого даже необязательно засовывать член в задницу. Трахает всем собой всего Юру. Любви Уралова много. Она буквально не умещается не то что в сердце Екатеринбурга. Её много даже на двоих. И Юра хочет, ХОЧЕТ ею захлебнуться. Он Костину любовь принял. Теперь она его. По праву! И он хочет забрать своё. Прочувствовать сполна, ощутить всю глубину, погружаясь с головой. Ему почти жизненно необходимо, чтобы Костя окончательно перестал даже немного удерживать себя на весу. Он не знает, почему сейчас прочувствовать всю любовь Екатеринбурга равняется тому, чтобы тот полностью на него навалился и всем весом вдавил в кровать. — Ляг на меня, — говорить такое странно. Но Юре уже плевать на смущение, на логику и хоть какую-то адекватность. — Юр, я ведь и так… — не догоняет Уралов, продолжая толкаться бёдрами, оглаживает шею и угол челюсти. А одной рукой всё ещё упирается в постель возле головы Челябинска. — Ты не понял. Полностью. Блядь, ляг на меня полностью! — Я же тебя раздавлю, — Костя всматривается в блестящие чёрные глаза и понимает: Юра уплыл окончательно. — Не раздавишь. Вернее, мне похуй. Раздави, — сипит Челябинск. Татищев ногами переплетается с Костиными. Бормочет сбито, несвязно, тянется, жадно ловит чужие влажные губы. Судорожно вцепляется в плечи, тянет на себя, демонстрируя, насколько он хочет Уралова ближе, на себе, не оставляя тому вариантов. И Екатеринбург сдаётся. Если Юра так хочет… Не то, чтобы Костя и сам не мечтал перестать сдерживаться. Он опускается на Челябинск всем весом, широкой грудной клеткой, плечами… покрывая Юру собой целиком. Плавно, неумолимо обнимает. Не сдерживаясь, как давно хотел, со всей силы сжимает в объятиях. Буквально вплавляя в себя всем телом, всем естеством. Пахом толкается об него, вжимается так плотно, что зажатым между телами членам становится почти больно от сдавления. Почти больно и одуряюще хорошо. «Блядь! Ох! Да, Катюш… Давай! Вот так!» У Юры секса, разного секса, было предостаточно. Но никогда он ещё не ощущал, не замечал за собой такого странного, такого безумного желания отдаться. Господи, как же странно! Он — мужчина. Что вообще за «отдаться»?! Но разве только если этим рукам. То, что происходит — это ведь даже меньше чем секс. Они просто трутся друг об друга, как подростки. Меньше и в тысячу раз больше. Это не о том, чтобы просто кончить и получить разрядку. А о том, как Екатеринбург забирает себе без остатка. О том, как Челябинск, ломая все свои границы, все устои и нормы морали, может только хрипло умолять: «Забери. Забери уже наконец! Тебе, ТЕБЕ можно!» Он капитулирует, сдаётся. Не то что позволяет собой обладать. Просит об этом. Уничтожает в себе остатки мужской гордости. И это крах. Татищев словно умирает от этой близости, оттого насколько это всё не укладывается в рамки нормального. И возрождается, ощущая, насколько его вожделеют, любят, почти боготворят. И как? Как это может быть неправильным?! Он растворяется в объятиях Екатеринбурга. Под тяжестью Костиного тела то ли не может, то ли попросту забывает дышать. Плевать! Плевать на «дышать», если он может с такой силой чувствовать. Рай, ад и чистилище сливаются воедино. Уралов внезапно слышит под собой громкий судорожный всхлип. Это для Кости — как удар кнута по расшатаной психике. Он пытается срочно отстраниться, освободить Татищева. С испугом осознаёт, что похоже опять где-то перегнул палку… если Юра под ним ПЛАЧЕТ! И не успевает. Челябинск не сколько осознаёт, что Костя собирается отстраниться, Юра это намерение разжать руки без мыслительного процесса считывает всем собой. По малейшим сокращениям крепких мышц, прижатых к его телу. И скорее готов помереть, чем дать Екатеринбургу отдалиться. Он со всей силы вцепляется в плечи. Удерживает. Не пускает. — Не смей, — давится очередным всхлипом, давится воздухом на вдохе, разучившись нормально дышать. — Твою мать. Не вздумай …отпускать, — то ли приказывает, то ли умоляет Татищев. Больше всего на свете он сейчас боится, что Костя отпустит из своих рук. Что чувствительная натура Уралова не позволит тому продолжать, если Челябинск так кроет. Разжать руки. Разжать руки теперь, когда в них наконец-то самое желанное, самое дорогое. Почти физически невозможно, почти больно. Но Костя бы смог. Он готов в очередной раз наступить себе на горло. Потому что с Юрой он не позволит себе быть жестоким. А Юре ведь… плохо? Екатеринбургу невыносимо слышать, как Татищев давится слезами. Только Юра требует не отпускать. Только Юра так отчаянно хватается, словно не выживет, если он отстранится. — Прошу… Катюш, — хрипло выдыхает Челябинск, вжимаясь всем телом. И Костя не знает, что сейчас будет хуже: прекратить или продолжить. Может, это Уралову нужно быть сдержаннее, может, он должен срочно остановить и себя, и Татищева. Но «Катюша» голосом Челябинска — это всегда последний аргумент. И последний гвоздь в крышку гроба Костиных совести и самообладания. Он себя потом будет ненавидеть, ладно? Потом. Но сейчас, если Юра так хочет… Челябинск чувствует, как тянущее, почти мучительное удовольствие прокатывается от низа живота по волнами по телу. Между телами мокро, скользко, одуряюще жарко. Они двигаются кожей к коже. Размазывая друг об друга смазку, перемешивая общий на двоих пот. Вжимаясь друг в друга каждой выемкой, каждым выступом. Юра животом чувствует как пульсирует Костин член, толчками изливаясь на него. Екатеринбург кончает, прижимаясь, несдержанно толкается бёдрами. С каждым движением размазывая по коже Челябинска собственную сперму. От той силы, с которой Уралов сжимает в руках, с которой вжимается в него. От кульминации его желания, которую Екатеринбург практически втирает в его кожу собой. От того, как Кости много и как мало кислорода в лёгких под его тяжестью… Юру на части разрывает и собирает заново по пять раз в секунду. С каждым ударом судорожно заходящегося сердца. Ему настолько хорошо, что почти плохо. Они настолько близки, что это почти больно. Но Татищев весь мир на куски разрушит, лишь бы эта боль никогда не кончалась. Он льнёт ещё ближе. Ближе уже никак, но порыв-то есть! И сквозь слёзы, сдавленные всхлипы и судорожные короткие вдохи… Челябинск громко скулит, со всей дури впиваясь в Костины плечи, когда его кидает за грань. Екатеринбург уже более медленно и плавно толкается бёдрами ещё пару раз и замирает, крепко обняв Татищева, удерживая, пока тот мечется и сходит с ума, кончая в его руках. Ещё больше пачкая себя и Костю. Юра словно попал в шторм — в самый центр стихии. Его накрывает волной экстаза, прибивает к дну и протаскивает подводным течением напоследок по песку и гальке. Кроет так, что почти страшно. Он беззвучно орёт, приоткрыв рот. Но голосовые связки сдавило, ни пикнуть, ни вдохнуть. И на самой грани, почти утонув… Ускользающим сознанием он чувствует такие родные широкие ладони, держащие его за плечи. И эти руки будто вытаскивают его на поверхность после оглушающего оргазма. Челябинск рвано глубоко вдыхает. Чувствуя, что, может, это странно и вообще не мужественно, но знать, что тебя всегда удержат и не дадут упасть. Что можно быть любым: умным, глупым, сильным или размазнёй. Но есть человек, самый близкий человек, который любит, который примет даже то, что Юра сам в себе ненавидит. Волна оргазма отступает. А Татищев, прижавшись к широкой груди, ревёт. Сам не зная отчего. Костя чувствует, как содрогаются плечи под его руками. Возбуждение уходит, знаменуя собой начало отлива. И, вот, теперь Уралов в общем-то может начинать себя ненавидеть. Правда, сначала нужно что-то делать с истерикой Челябинска. Он скатывается с Юры в сторону, садится на кровати среди невообразимо скомканного постельного белья. Приподнимает Татищева в сидячее положение. Обнимает вновь, укладывая буйную черноволосую голову на своё плечо. Челябинск доверчиво жмётся, всхлипывает, уткнувшись носом в сгиб шеи. Плачет. Глупо, бездумно. И никак не может успокоиться. Костя придерживает, поглаживая по обнаженной дрожащей спине. Шепчет на ухо бессвязные нежности, сцеловывая капли пота на мокром виске. Уралов слышал, что людей иногда во время секса накрывает до слёз от переизбытка эмоций и ощущений. Но первый раз столкнулся с этим воочию. Он и предположить не мог, что Юру ТАК размажет. Чего уж… Юра и сам подобного от себя не ожидал. А сейчас заливается слезами, хватаясь за Екатеринбург, потеряв всякую гордость и стыд. Ревёт, теряя берега. А в груди сладко ноет от осознания, что можно. Даже так — можно. Что Костя никогда не посмеётся и не осудит. «Только бы донести ещё до Катюши, что он ни в чём не виноват. Загонится ведь опять. Я его знаю…» — мелькает первая связная мысль в голове Челябинска. Но, чтобы что-то сказать, нужно хотя бы перестать давиться соплями. А с этим беда. Татищев никогда не замечал за собой такой, блядь, тонкой душевной организации! Поэтому он, продолжая всхлипывать, не находит ничего лучше, чем просто протянуться за поцелуем. Хотя бы так, без слов, показать, что всё хорошо и он Уралова не винит. Тем более, за что? За свою же истерику? Костя прижимает к себе, гладит своё безумное счастье по лохматой макушке. И хочет въебаться головой об стену, когда замечает наливающиеся синяки на плечах и боках Челябинска. Это же надо было настолько забыться! — Тише, родной. Тише, — шепчет, убаюкивая в своих руках, — Прости, Юр. Прости, мой хороший… Прости, пожалуйста. «Блядь! Этого ещё не хватало!» Нежные ласки сейчас хочется впитывать, как губка. Но, вот извинения Юра бы слышать не хотел ни за что на свете. Это он умудрился не пойми с чего закончить их первый раз слезами. Костя… Да, охуенен Костя был! А теперь сидит и просит прощения. «Что за чёрт…?!» Татищев, понемногу приходя в себя, отлипает от Екатеринбурга. Ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо. «Отлипает», кстати, вполне буквально. Потому что сперма, размазанная по животу и бёдрам никуда не испарилась. Только начала немного подсыхать, неприятно стягивая кожу. — Твою мать, Уралов… Не смей извиняться. Мне всё понравилось, — он напоследок шмыгает носом, — это ты прости, что я такой припадочный оказался. Ладно, возможно, Костя и не будет себя казнить за состояние Татищева… Если уж тот сам считает, что всё зашибись. Екатеринбург тихо улыбается, поглаживая руку Челябинска. — Как ты, Юр? — Нормально. Вернее, хорошо. Всё хорошо, Катюш. Давай сойдёмся на том, что я просто расчувствовался? — бормочет Юра. Его не то, что клонит в сон. Буквально вырубает после долгого дня, секса, новых эмоций и ощущений, да ещё и внезапной истерики в финале. Челябинск медленно моргает, пытаясь не уплыть окончательно. — Договорились, — усмехается Костя глядя на засыпающего сидя Татищева. Уралов мягко укладывает его на подушку, зависает над лицом. — Спи, Юр. Засыпай, — шепчет, отводя со лба чёрные непослушные пряди. Уже проваливаясь в сон, Челябинск слышит тихое «люблю тебя», и улыбается. То ли в реальности, то ли уже в сновидениях. В душ им сегодня не светит. Потому что Юра не способен пойти уже никуда. Но оставить всё, как есть Косте не позволяет совесть и остатки джентельменства. Он и сам почти спит. Притаскивает из ванной мокрое полотенце, вытирает с себя и Татищева …кхм…следы их любви. Отыскивает сброшенное в порыве на пол одеяло. Укладывается рядом, приобнимая. Челябинск прижимается ближе, почувствовав тепло рядом с собой. Сквозь сон тянется к Екатеринбургу. И закидывает на него ногу. Костя бы не засыпал, он бы лежал и рассматривал, как ночные тени играют на плечах, на расслабленном лице напротив. Или лежал и сходил с ума, оттого, как легко Юра неосознанно льнёт ближе. Словно нет ничего проще и естественнее. Но ночь вступает в свои права, уговаривая сомкнуть потяжелевшие веки. И Костя мог бы послать её к чёртовой матери. Туда же, куда всех богов и Москву с его храмами. Но поддаётся на уговоры. С одним лишь условием: что завтра они проснутся вместе.