a fine line

Дражайший Дорогой Олень Дорогой Мой дорогой Мой любимый Чун Юнь,       Несмотря на то, что это адресовано тебе, я никогда не отдам тебе это письмо. Никогда не позволю тебе прочитать его.       Нет ни одной разумной причины, по которой я не могу передать тебе это послание, не считая почерка. Скорее всего, кое-что из этого было бы вне твоего понимания, и обычно у меня нет с этим проблем, так как в конце концов ты не осознаёшь многие вещи, но когда речь идёт о чём-то настолько глубоком, подобная вероятность мне не нравится. Я не хочу так рисковать. Дело не в том, что мне не хотелось бы, чтобы ты понял, потому что я хочу, чтобы ты понял, но именно поэтому я никогда не отдам тебе это письмо.       Видишь ли (может быть, видишь, а может и нет), из всех людей в Ли Юэ лишь горстка видит меня таким, какой я есть на самом деле, и ты — один из них. По большей части, я просто выдающийся второй сын Торговой Гильдии Фэйюнь, видимо, талантливый во всех вещах, или же молодой человек, возродивший искусство Гухуа, но все они видят во мне лишь мои достижения, а не того, кем я в самом деле являюсь. Конечно, ты знаешь, что я определённо нечто большее, потому что, что ж, ты, к счастью (или к сожалению) человек, которого мне легче и, пожалуй, забавнее всего разыгрывать, и я не остановлюсь до тех пор, пока меня не поймают, но я отвлёкся. Для тебя я просто Син Цю, без титулов, без печально известных достижений, без высокомерности; просто твой хороший друг, который время от времени находит для тебя «полезную» информацию и сопровождает тебя в твоих приключениях по Ли Юэ.       Я вижу это сейчас. Ты спрашиваешь, есть ли другой способ восприятия меня, говоришь, что в твоём видении нет ничего особенного, утверждаешь, что другим людям стоит видеть меня в том же свете, в котором видишь ты. Правда в том, что да, люди видят во мне мои поступки, а не то, кем я являюсь; нет, то, каким видишь меня ты — это что-то особенное, что-то, что я ценю больше чем всё, что я могу купить с помощью моры; и да, я молюсь Властелину Камня и загадал с фонарём Сяо, чтобы другие люди смотрели на меня так, как ты. Твоё восприятие меня имеет больше значения чем всё, чем я когда-либо обладал в своей жизни; оно бесценно, оно одновременно не стоит и моры и стоит всей моры в мире, и я отдал бы всё, что у меня есть, ради тебя. Но также ты знаешь, что это понимание далеко не однобокое, и уверяю тебя, я всегда буду делать всё, что в моих силах, чтобы понять и поддержать тебя так же, как ты поддержал меня.       Иногда я думаю о том, как мы встретились, о том, почему именно мы встретились. Мы с тобой рождены в двух совершенно разных слоях общества, и тем не менее наши цели и идеалы каким-то образом схожи: моя идеал рыцарства и твоя цель избавления от всего зла. Насколько бы мы не отличались внешне, характерами и самой душой, наше сходство, кажется, свело нас, вероятно, по какой-то иронии судьбы. Может быть, это просто совпадение, но это чувство глубоко в моём сердце говорит об обратном. Возможно, это было неизбежно, ведь наше мировоззрение, возникшее с несуществующего детства, никогда не могло быть понято кем-то другим. Вероятно, это не было ни случайностью, ни неизбежностью, потому что мы, являясь людьми, ищем понимания, и мы с тобой всегда искали того единственного человека.       Точно так же, быть может, не было ни совпадением, ни неизбежностью то, что эти чувства появились в моей груди, заставили воспылать моё сердце даже несмотря на то, что мой Глаз Бога — Гидро. Вне зависимости от моего элемента этот огонь горит медленно, но беспрерывно. Он прошёл каждое приключение, которое у нас с тобой было, каждый розыгрыш, что я провёл над тобой, каждого мошенника, с которым я разобрался, чтобы вернуть твою мору. Может, поэтому я никогда не смогу рассказать тебе об этом огне, не рискну, потому что несмотря на то, что я врал тебе много раз, я не хочу лгать об этом.       Даже если я не хочу врать тебе, ложь не ограничивается лишь тем, что произносишь. Ложью могут быть вещи, что мы оставляем несказанными, вещи, что мы скрываем, что пытаемся забыть, и это тоже враньё, только себе. Даже тогда, даже прекрасно это осознавая и чувствуя себя виноватым из-за этой лжи, я не могу заставить себя её раскрыть. В этот раз я хочу, чтобы ты знал правду, но мои действия выдадут мои намерения, и я обнаружу, что совершаю тот же проступок, что и до этого. Я не могу рассказать тебе, как бы мне не хотелось, и так как я не могу этого сделать, я не уничтожу это письмо.       Думаю, очевидно, для кого это пламя горит так мягко, исходя из того, что это любовное письмо буквально адресовано тебе, но я никогда не позволю тебе увидеть подобную тривиальщину, написанную мной. Я не могу заставить себя озвучить это, даже чувствуя жжение в глазах от одной только мысли о тебе, исчезающем, стирающимся из моей жизни навсегда, я едва пишу это, потому что это так нехарактерно для меня — настолько расслабиться и позволить сердцу биться ради кого-то, кто может так легко выскользнуть из моих рук.       Я влюблён в тебя, не так ли? Так безнадёжно по уши, так влюблён, что от этих новых ощущений у меня не хватает слов. Для этого и нет другого слова. Это просто любовь, обычная и простая, и «любовь» — единственное слово, которое охватывает чувства, в которых я хочу утопиться и сгореть одновременно. Что-то подобное, что-то такое парадоксальное и в то же время болезненное и радостное, заставляет каждую часть меня жаждать рассказать тебе, описать тебе, проиллюстрировать это для тебя настолько хорошо, насколько я, будучи писателем, когда-либо мог надеяться попытаться. Однако это не сравнится — ничто из того, что я скажу, не сможет по-настоящему передать это ощущение в моём сердце, теплоту, которая заливает моё лицо, когда я вижу или просто думаю о тебе, радость и блаженство, которые я испытываю при одной только мысли о тебе. Всё кажется таким тусклым и удручающим, когда я излагаю это на бумаге, когда вижу, что это единственные слова, которые я могу придумать, пытаясь объяснить такие глубокие эмоции и ощущения, и я настаиваю на том, что они — гораздо большее, чем эти жалкие попытки описать их.       Но ты всегда был таким понимающим, и это и является причиной, по которой я не хочу рисковать, не хочу рисковать с тем, что ты можешь не понять. Я понимаю тебя, я чертовски сильно пытался понять тебя, и я действительно думаю, что могу читать тебя, как книгу, но я не могу сказать, что знаю, что ты бы сделал то же для меня. И даже когда я думаю, что понимаю тебя очень хорошо, я всё равно не могу представить твою реакцию на это послание, на такое плохо написанное, бессвязно структурированное, недостаточно хорошо описывающее письмо, призванное стать настоящим памятником глубине моих чувств. Существуют два возможных исхода: либо ты понимаешь это письмо целиком, либо нет, и для меня, как бы трусливо это не звучало, оба исхода невообразимы. Я не могу представить твою реакцию ни в одном из этих сценариев, и это пугает меня. Я не знаю, как ты отреагировал бы на письмо, где твой хороший друг Син Цю настолько нагло и бесстыдно признаётся в любви, далёкой от платонической. Я одновременно хочу и не хочу узнать твою реакцию. Принял бы ты, или же отверг меня? Оба риска слишком велики.       Трусливо ли это с моей стороны, держать в секрете что-то настолько глубокое и искреннее? Разве я не прав, желая, чтобы что-то изменилось и одновременно ничего не менялось? Я знаю, что это ложь, умалчивание, и, в конце концов, все мои розыгрыши и обманы вскроются, и настанет твоя очередь осуждать меня, как это уже делают Архонты, но позволено ли мне мечтать о чём-то сверх того, что я уже мог желать в прошлом? Это вопросы, на которых я не знаю ответов, и я понятия не имею, хочу ли я их знать. На данный момент лучшее, хоть и временное решение — держать всё в секрете. Существующего положения вещей достаточно, чтобы удовлетворить мои эгоистичные желания.       Если день, когда мне придётся раскрыть свою недосказанность, настанет, или это письмо каким-то чудесным образом попадёт к тебе в руки, надеюсь, ты сможешь меня простить. С уважением Искренне От Люблю Твой, Син Цю.