красно солнышко

      — Значит, не любо мне, — бровки Леры сдвинулись к переносице. — Отчего мне нельзя тоже одёжку, как у ворона? Ты ведь рассказывал…       — Потому что все нарядные придут, и Серёжа расстроится, что не всё так, как он себе представлял.        Олег опустился на колени перед Лерой, аккуратно приобнял ее под коленками, глядя прямо в глаза. Всегда он так — улыбался одними глазами. Но и Лера сдаваться не желала, упрямица.       — Ну пожалуйста, ну әти, — жалобно приподняв брови, захныкала она.        Казалось, тут же Олег смягчился; от родной речи, которую оба — и Серёжа, и Лера — старались выучить, в груди всегда теплело. Да и обращение это, папа… от Серёжи, видать, выучилась, как всё на свете выпросить можно. Они и правда похожи стали, пускай и не были роднёй друг другу; Олег о том не жалел, хоть и с Лерой он больше времени проводил: учил по-мальчишечьи драться и себя в обиду не давать. Ещё Лера полюбила целительство и к знакомой знахарке ходила, которая одна из немногих не пужалась белой вороны, частенько усаживавшейся у девочки на плече.        Олег покачал сокрушенно головой и отстранился, сдвинул сам брови к переносице, так что Лера испугалась: неужели даже татарский не сработал?.. Выражение лица у него было самое решительное, сомнений не оставляло.       — Я против, Лер, — вздохнул он. Однако ж шепнул на ушко:       — Можешь, конечно, попробовать, но Серёже говори, что я тебя предупреждал.        Вдвоём бросили настороженный взгляд на Серёжу, разбиравшего вещи из сундука, но тот ничего не заподозрил да не услышал, подмигнул только в ответ. Оба выдохнули облегченно и снова обернулись друг к другу.        Олег поднялся, протянул Лере руку, и та тут же обхватила ладошкой его пальцы.       — Хочешь, вместо того что-нибудь из вороньих перьев смастерим? Венок не выйдет, зато…       — Хочу, — с готовностью отозвалась Лера.       Откровенно говоря, напрямик Олег не просил серёжиной руки; казалось — это само собой разумелось, верно, ещё с тех пор, как решились признаться друг другу. Оба понимали, что ничего от новых имён друг для друга не изменится: ласковы были и души не чаяли друг в друге, а если и бранились — уж через несколько минут сызнова принимались миловаться. Олег знал, когда уступить не помешает, когда — разумными доводами остановить; Серёжа только с ним так покладист бывал. Да и кольцами давно уже обменялись, выказывая твердость намерений.       Попросту однажды, когда устроились в своей спальне: Серёжа — со своими рисунками на кровати, Олег — за столом, вырезая из дерева очередную игрушку-волчонка для Леры, — обмолвился Серёжа: а что, если сейчас уже пора свадьбу сыграть, раз время осеннее, самое подходящее? Олег и не мог быть против, обернулся да кивнул всего-навсего, будто так и полагалось сделать, чего тут думать. Улыбнулся только весело: а если дождь застигнет, не передумаешь?       И Серёжа так же просто покачал головой, будто так и полагалось, чего тут думать.       Только от дела своего Олег всё ж отвлекся, осенённый идеей как следует пересчитать поцелуями все-все серёжины веснушки. Время летнее, самое подходящее.       Потом было славно лежать вдвоём на мягких перинах, нежась в несмелых лучах заходящего солнца. Олег, правда, и не обратил внимание, что день уже к закату клонился — трудно было отвести взгляд от такого довольного Серёжи, румяного и расслабленного. Суженый его то и дело лениво потягивался, и тёмный взгляд то и дело подмечал новые веснушки, видневшиеся из-под покрывала. И так увлёкся тем Олег, что не сразу отвлёкся на медовый-лукавый серёжин голос.       — Я слышал однажды, что у вас по традиции костёр жгут, прежде чем жене в дом зайти, — тихо, сверкнув глазами, промолвил Серёжа.       — Весть, не тут; больше славятся выкуп да пир. Поможешь выбрать, что на стол подать? Что тебе больше любо?        Веснушчатая ладонь легла поверх олеговой, мягко обхватывая. Олег с улыбкой поглядел на неё и перевернул, пряча под своей. Так надёжнее.       — А готовить ты будешь? Тогда я б всё хотел.       — Боязно мне целую свадьбу обставлять, — смущенно покачал головой Олег, но Серёжа видел, как он польщен, пусть и чистосердечно говорил, не желая сказать, лишь чтоб приятное сделать.       — А я б желал, чтоб именно такими умелыми руками всё делалось, — вздохнул Серёжа, склонившись, выцеловывая замысловатые узоры на смуглом запястье.       Устраивать принялись заранее, чтобы точно ничего не забыть, ведь и без лишних мыслей знали, что свадьба эта станет единственной для обоих. Много гостей, вопреки традициям, зазывать не очень хотели — далеко не все их союз жаловали, да не всякая доброта искренней казалась.       — Семья твоя не рядом, так что… — Олег колебался недолго, повёл плечом и выдохнул на полушёпоте:       — Думаю, ничего плохого, коль я тебе самому калым отдам?       Серёжа обернулся, и Олег замер в восхищении, как всякий раз бывало, едва встречались взглядом; повторил про себя: не простил бы себе, если бы не увёз с собой. Не пережил бы, если бы в синих глазах плескалась не влюблённая преданность, а отвращение и отрешённость.       — Перво-наперво: есть у меня уже семья, о какой и грезить не смел.       Нахмурился притворно, пусть и казался оттого лишь трогательнее — не налюбуешься. Олег собрался внутренне, напрягся-нахмурился, боясь, что за мягким следом отказ пойдёт. Всегда отказа боялся — потому только не решился раньше настоящим женихом сделаться.       — И пуще того: я никому не скажу, коль обычай нарушишь.       Серёжа подмигнул и шагнул ближе, так что широкие олеговы ладони невольно сами легли на узкие, мягкие серёжины бока. Глаза у Серёжи были теперь до того лукавые, а вид — до того чудесный и чуднòй, что Олег понял: для такого Серёжи сделал бы всё на свете.       Придвинулся Серёжа да, приподнявшись на цыпочках, провёл щекотно кончиком веснушчатого носа по смуглой олеговой скуле, до колючей бороды.       — А ты одни мои рисунки возьмёшь вместо приданого? Иль мало будет тебе?        Олег прищурился чуть, будто и вправду призадумавшись крепко над вопросом; окинул Серёжу оценивающим взглядом.       — Если учесть, что ты главный подарок… думаю, за сладкий поцелуй я согласен буду.        Серёжа притворно-возмущённо нахмурился. Решительно придвинувшись ближе, он обвил руками Олега за шею. Тогда, старательно не глядя в блестящие темные олеговы глаза, поддразнивающие лукавством, прижался к его губам с ласковым-долгим поцелуем, крепко решившись таким приданым поделиться.       В дом, полный гостей, Олег своего суженого на руках вносил. Опустил лишь тогда, когда под ногами мягкую шкуру расстелили, так что каблуки у славных-нарядных красных сапожек даже не стукнули о пол. Трудно было не глядеть на женихов — такими счастливыми выглядели, улыбались так тепло друг другу, будто то был еще первый день их любви; да и пригожи были — впервые на скромных чёрных одеждах Олега нарядные красные с золотом узоры появились, а Серёжа пуще любой невесты приодет был, в своём богатом кафтане с бахромкой да плетеньем. Первой к ним Лера подошла, вручила хлеб с мёдом, улыбаясь широко. У ней к платью на спине черные перья коротеньким плащом приделаны были, что сложенные вороньи крылья; впервые то Серёжа заметил, но не молвил ничего, улыбнулся только, да в уголках глаз что-то будто блеснуло.       Заняли свои законные места, бок о бок, рука об руку. Всякий, заметив, что сидят, за руки держась, не удивлялся; мало кто вообще видел их порознь. Это правильным казалось, как иначе быть могло?       Пусть и беспристрастен казался Олег — никто, окромя суженого его, не видел улыбку на плотно сомкнутых устах — был счастливее всех вокруг. Горд тем, что самым пригожим на свете был муж его, и тем, что позволили любить его, забыв о себе самом; немного горд и тем, что сам празднество приготовил. Оглядел с большим вниманием: праздничный стол богато яствами заставлен, а вокруг — знакомые лишь лица. Князь Игорь, псом сторожевым у своей княгини застывший, полный решимости защитить её с малолетним сыном даже от взгляда недоброго; неподалёку — брат его по оружию, статный Димитрий, увлечённый разговором с тёмнокудрой юной красавицей; а у стола, как всегда, в одиночестве — травник Шура, уже оценивший по достоинству угощение. В дар молодым притащил большую корзину с целебными травами, да в обмен, хоть и было то против приличия — требовать что-то за подарок, — потребовал, чтобы женихи дали слово навестить его следующей весной, когда довольно земля просохнет, чтоб путь безопасным стал. Лера, мигом поладившая с лекарем, упросила его остаться хоть на чуть-чуть с ними и после праздника: с бесхитростным детским любопытством выведать хотела, какие ещё тёплые истории о её приёмной семье не пожалеет рассказать.       С самого рассвета праздновали, и искренние пожелания каждый оставлял, добрые напутствия для новой жизни вдвоём; танцевали помногу, смеялись, пили, разве что только не дрались — даже если от горячительного поволока была, не желали хозяев расстроить. Дивились на немногие серёжины рисунки, которыми Олег поделиться решил; любовались убранством дома, которое сам Серёжа выбирал. Не было скучно никому.       А Олегу не терпелось снова Серёжу увидеть, отошедшего в комнаты прихорошиться, и потому расхаживал он по празднику беспокойно да поклонами-почестями обменивался с гостями слишком уж поспешно.       Может, потому и не сразу насторожился, когда в толпе гостей мелькнул тот, кого точно не ожидал встретить в самый счастливый день своей жизни. Вот только тело само отозвалось, припомнив всё плохое, мрачное — пальцы в кулаки сжались, брови к переносице сдвинулись.       — Не помню, чтоб и тебе приглашение отсылали, гость нежданный и нежеланный, — олегов голос звучал сурово, холоднее самой морозной зимы, так что даже Вадим зябко плечами повёл, как от дуновения ветра. Во взгляде серых глаз мало было прежнего насмешливого, и, казалось, он даже мгновение колебался; в прежние дни непременно возразил бы нахально, внимание других привлёк, чтобы доказать, что не прав хозяин.       Гул голосов вокруг стих, и все глядели на досадовавшего Олега и не решались остановить его, защищавшего свою семью. Но из толпы Серёжа ступил, и тут же будто светлее стало: только ему под силу хорошее воротить.       — Пойдём, он того не стоит, — шепнул Серёжа, торопясь перед Олегом встать, взгляд его помрачневший перехватить. Замер Олег, взглядом пробежавшись по веснушкам на светлых скулах: от этого чуть легче на душе стало.       — Правда твоя, родной, — вздохнул нехотя он и отступил. — Ничего он не стоит.       Отвернувшись, повёл своего Серёжу в сторону. Вадим остался стоять, беспомощно опустив руки, провожая их только взором; не знал даже, на что надеялся, заявившись сюда. Последняя встреча перед тем неприятной была, да и к погоне за беглецами пытался приложить руку — кабы не князь, всё иначе сложилось…       Но Олег с Серёжей ушли прочь. Так и не узнали, что в этот раз Вадим, задумавший зазнобе своей не из местных предложение сделать, хотел лишь совета спросить.       Слова на язык не идут, и каждый думает о своём, не зная совсем, что в думах друг другом поглощены. Боятся оба, что узор тёмный от безрадостной встречи испортил нарядную вязь важного дня; беспокоятся, не омрачила ли встреча с Вадимом настроение пары своей — друг о друге переживают и оттого не замечают, что счастливы по-прежнему. Праздник отвлекает, но не так, как хочется. Им вновь не хватает друг друга — до острой боли в груди.       — Давай убежим? Где только мы, — улыбается мягко Серёжа, гладит по костяшкам, обводит подушечкой большого пальца старые мозоли на олеговой руке. — Мой дорогой муж.       Олег смотрит недолго, но Серёжа лучше любого знает: не размышляет, согласиться али нет, просто засмотрелся. До того этот взгляд иначе понимал, но совсем близки стали, пуще прежнего. Олеговы пальцы ласково переплетаются с серёжиными.       Оборачивается на мгновение, оглядывает в последний раз шумный праздник; внезапно взглядом с Шурой встречается. Тот, сразу подметив, улыбается и подмигивает: всё хорошо будет, не беспокойтесь понапрасну. Олег благодарно кивает и снова всё внимание дарит своему суженому. Шепчет одними губами:       — Любо.       И Серёжа ведёт его за собой, крепко держа за руку, и в праздничной суетливой толкотне никто, даже Лера — совсем никто не замечает, что со свадьбы женихов и след простыл. Всё равно вечно друг другом поглощены.       Выбираются за ворота, шагают в ногу не по главной дороге, а между высоких трав, так что по одну руку — поселенье родное, а по другую — бескрайние поля да высокие леса. Где-то вдалеке, наслаждаясь пока что славной погодой, поют сладкоголосо птицы. Вдвоём слушают с улыбками, пусть невзрачные ворчливые вороны больше по душе. Верно, воспоминание хорошее с тем связано?       Бредут ещё немного в приятном, нетягучем молчании. Соседние дома тоже нарядные, пусть и не к празднику; сегодня кажется, что всё на свете — для них. Даже тёплый порыв ветерка — в последний раз лето привечает, даже серые тучи на небе — для них. Для них шелест листьев, для них — пятна-островки цветов вдали, для них — весёлая песня издалека. Они — друг для друга. И дождик, незаметно надвинувшийся вплотную, и этот колкий осенний дождик — для них.       Олег разворачивает над ними свой плащ, пряча от мороси рыжие волосы, завившиеся чуть от влажности. Серёжа, зябко кутаясь в свой кафтан, вокруг оглядывается, на небо глядит: темным-темно, ни лучика. Незаметно непогода подкралась, но и до того предсказывали её, ещё летом: обещал не передумать. И не передумал — на пальце блестит пригожее кольцо.       Заботливо Олег прикрывает их обоих плащом, совсем не замечая, что самому дождик кропит по плечам. Лишь бы Серёжу не задело.       — Промокнет же, — укоризненно качает головой Серёжа, а сам всё ж улыбается широко, и от тёмных олеговых глаз дыхание перехватывает, как в первую встречу.       Но Олег непоколебим, кивает едва заметно, приглашая под навес. Приникнув навстречу, Серёжа сверкает глазами проказливо, тут же пальцами цепляясь за широкие олеговы плечи. Привстав на цыпочки, он чмокает Олега в уголок губ, в другой, и от этого эти самые уголки приподнимаются в улыбке. Олег и сам успевает поцеловать, хотя и не так много, как самому хотелось бы того; наверное, всегда мало будет, сколько бы ни пытался. Отвлекается тут же Серёжа — иначе б и не был Серёжей; протягивает из-под ладошку, лодочкой сложенную, и смеётся негромко от щекочущих холодных капель дождя на ней.       — Не велика беда, душа моя, — мягко улыбается Олег. — Скоро дождь минует, снова выйдет солнышко. Хотя…        Серёжа оборачивается. Веснушки на скулах у него яркие-яркие после олеговых поцелуев. Олег сам смеётся:       — Моё солнце всегда подле.