красно солнышко

      Ему минула всего девятая зима.       На Руси было чуть теплее, но Олегу всё в чужеземном краю казалось холодным и неприветливым, сколько бы ни кутался он в свой уютный кафтан с чересчур большим меховым воротником, в котором он утопал по самые уши. Зато ему позволили — под строгим приглядом, конечно, — самому править конем, отчего настроение у него значительно повысилось. К тому же, княжеский двор, по словам проводничего, был совсем уж невдалеке — может, только чуть позже полудня успеют добраться, если только никому не придётся снова лошадь подковывать, как несчастную каурую, хромавшую теперь.       У Олега за пазухой тряпичный волчишко чуть меньше ладони; знал он, что отец серчать будет, но не пожелал расстаться со своей игрушкой. Мама пообещала взамен у мастера кулон с настоящим волком заказать, чтобы не стыдно было носить с собой, но пока его не было — хранителем оставался неизменный потрёпанный волчонок. Лишь бы только не заметили.       Сбоку, исподтишка на отца посмотрел. Профиль гордый, чёрные соболиные брови, плечи широченные; на пальцах всегда много колец — Олег невольно надеялся, что, когда он сам вырастет, у него тоже столько их будет. А ещё — что на носу такая же горбинка проступит; с ней отец суровей выглядел, и ему тоже хотелось таким грозным казаться, чтобы трепетали все, едва завидев. Правда, ему, наверное, одиноко так, одному оставаться со своей грозностью; если бы не мама… но Олег твёрдо решил, что если найдёт кого-то такого же красивого и доброго, как она, то только его и будет достаточно, с другими и грозным можно быть.       И вправду вскоре на княжий двор въехали. Их ждали уже, так что с хозяйством разделались споро, лошадей по конюшне развели, а им самим комнаты выделили, чтобы успели чуть в себя прийти после долгой дороги, прежде чем хозяину дома на глаза показываться.       Олега чуть в сон клонило, вот только подремать не дали — отец сказал, что надобно не тянуть с тем, чтобы князя поприветствовать. Отцовские соратники поманили сытным обедом; проголодавшийся уже Олег упираться не стал, быстро в нарядное переоделся, чуть поправил непослушные чёрные вихры и — сразу за дверь, отца догонять. Волчишку не решился в жилых палатах оставлять, справедливо рассудив, что заметить могут; поплотнее под поясом спрятал, затянул потуже — пусть не слишком удобно, зато не найдёт никто.       Их вели по коридорам долго, и у Олега даже будто голову закружило — обратно сам уж точно путь не найдёт, пусть и казалось, когда на двор въезжали, что княжий дом не такой уж и большой и высокий. Всё было украшено узорами да резьбой, и, если бы не неодобрительный отцовский взгляд, Олег ходил бы, вертя головой и присвистывая от удивления.       Не заметил даже, как в парадные залы ввели, где был князь и вся его дружина; завидев столько людей вокруг, Олег испуганно ступил к отцу, но тот не подбодрил ни взглядом, ни прикосновением к плечу: сам напряжен был, не слишком любил бывать в этих землях. Да и другие его не особенно любили — всё не слишком доверяли друг другу, пока ханство ещё за независимость цеплялось.       — Благодарю за гостеприимство, княже Константин, — почти на чистом русском поздоровался отец.       Сидевший князь — чуть хмурый и казавшийся оттого старше своих лет — поднялся, благосклонно кивнул. Олег невольно с гордостью отметил, что его отец сильнее и суровее выглядит; у русского князя глаза были добрыми, и никто его не боялся. Это казалось странным, непривычным, вот только отвержения не вызывало; напротив, заинтересовало — неужто и так можно власть свою держать?       — Знакомься, сын мой, Олег, — махнул отец рукой. — Вестимо, однажды с твоим Игорем плечом к плечу в сече встанут.       Игорем, верно, был статный юноша, стоявший позади: лет на пять старше самого Олега, кожа да волосы чуть светлее. Кафтан наряднее, с золотыми петельками, но Олегу собственный, чёрный-мрачный, больше был по нраву. Взгляд у Игоря был таким же ясным, как у его отца, вот только смотрел он всё больше куда-то в сторону, высматривая, кажется, кого-то в стайке боярских детей. Олег проследил: на взгляд только одна девица отвечала, темноокая и рыжеволосая. Стыдливо отвела глаза, руки сложила покорно; наверное, кто-то заметил, как они переглядываются.       Тогда никого интересного и не заметил; сам пока думал, как бы посуровее со стороны казаться.       На пиру отец почти не угощался, хотя князь настойчиво потчевал его. Олег памятовал о наставлениях: никогда не позволяй голову затуманивать ни горячащим, ни сытным, — так что сам ел не слишком много, больше по сторонам глядел, на всё чужое и непривычное. Так и заметил другого мальчишку одних с собой лет: рыжеволосого, неуклюжего и оступающегося служку. Наверное, всё дело было в портах, которые были ему длинноваты и оттого всё под каблуки норовили попасть. Олегу было немного жаль его, но он знал, что нельзя было просить отпустить его со службы сегодня.       Рыжеволосый мальчик был самую чуточку выше его, так что Олег приподнял голову и расправил плечи, стараясь тоже немножко выше казаться. Тот то и дело с любопытством на гостей поглядывал, так что приосанившийся Олег едва смел сам смотреть в его сторону, страшась взглядом встретиться.       Наверное, тот и правда слишком много по сторонам глядел: с грохотом уронил тяжёлый поднос оземь, так что на миг даже застольные разговоры стихли. Все с неодобрением глядели на густо покрасневшего и извинявшегося мальчика-слугу.       — Не слишком у тебя слуги умелые, — фыркнул кто-то.       — Маленький ещё, неужто не видишь? И одежда велика.       Олег с любопытством поискал глазами говорившего, тоже внимательного достаточно, чтобы то заприметить; нашел — сидел тот рядом с Игорем, взгляда от своей хорошенькой княжны не отводившим: сосед светловолосым был, узколицым и добродушным. Щурился чуть — верно, не такое острое зрение было, и всё ж внимателен был.       Но не мог Олег в стороне остаться, глядя на повесившего голову служку, ушедшего в одну из дверей с злополучным подносом. Ему ведь нужна помощь? Один ведь не справится?       Он даже отважился у отца отпроситься, и тот на удивление легко согласие дал — верно, кому-то всё же удалось угостить его медовухой. То к лучшему.       Немного боясь потеряться и потому инстинктивно прикладывая ладошку к груди, где волчишко за пазухой был спрятан, Олег принялся по коридорам бродить, изо всех сил молясь неведомым русским богам, чтобы никто тут на него не наткнулся. Искал глазами рыжий затылок — куда-то туда ведь и отправился служка; вот только где остановился? На кухню пошёл?       Снова послышался грохот. Олег мигом встрепенулся, отважно бросился навстречу звуку; так бежал, что чуть не столкнулся со стоявшим на коленях рыжеволосым служкой, занимавшимся упавшим подносом.       Он тоже опустился на коленки, помогая мальчику собрать плошки на поднос.       — Спасибо, — пропыхтел служка и поднял полный любопытства взгляд.       Олег нахмурился, стараясь сделать вид, что не заметил этого, и сосредоточенно глядя вниз. Мальчика, кажется, совсем это не смутило; дождался, когда Олегу пришлось взгляд поднять.       — Меня Серёжей кличут, — солнечно улыбнулся он. — А ты кто будешь?       Олег замялся: ответить да самому спросить что-то страх как хотелось, но боялся чуть, что некрасиво выйдет, неправильно — язык неповоротлив был оттого, что слова чужие; боялся, что Серёжа засмеёт. Поглядел в синие глаза, но ничего злого не нашел в них; выдохнул:       — О-Олег я. Давыда сын.       Серёжа с уважением кивнул, и губы его шевельнулись, будто следом про себя имя повторял; видно — по вкусу пришлось. Оживился, и в глазах огонёк любопытства вспыхнул.       — А правда это, что вы из-за тридевять земель приехали? Правда, что у вас рыси есть? А ты видел? — принялся сыпать вопросами он, склонившись чуть ближе и совсем уже позабыв о подносе.       Меж олеговых бровей пролегла складка. Трудно было разуметь, когда так частили; облизнул губы, стараясь все-все вопросы вспомнить. Не получилось. Выдохнул шумно-грустно, поднял взгляд на нового друга.       — Худо… гово-рю, — неловко признался он, вспоминая, как то по-русски будет.       Едва заметив грусть в синих глазах, поспешил заверить:       — Но понимать — славно.       Вздохнул Серёжа с облегчением — отчего-то не хотелось от себя Олега отпускать. Непривычно болтлив стал, верно, желая понравиться новому знакомому; что-то в нём притягивало.       Вот только, наверное, нельзя было так поднос оставлять: если кто застанет их — точно внимание обратит, наругают потом за то, что отлынивал. Без подноса всяко незаметнее станут.       — Ступай за мной, поставлю на место, — скомандовал Серёжа и уж было взялся за поднос, но Олег не отпустил его из рук. Служка озадаченно поглядел на поднос, на Олега, понял: помочь хочет. Благодушно позволил, первым вперёд пошёл.       На них на кухне даже никто внимания не обратил, так все были заняты последними приготовлениями к завершающим вечерним яствам. Олег, расправив плечи и гордо подняв голову, — такой сильный, легко любой поднос может в руках удержать, — прошествовал до того места, где его уже ждал Серёжа. Бросил внимательный взгляд и с удовлетворением заметил в ответном восхищённый блеск. Ещё больше загордился, до лёгкого румянца на щеках. Чуть было грозность свою не растерял, но вовремя спохватился, сурово брови сдвинул и будто даже чуть наморщил нос, чтобы горбинкой казался. На такого посмотришь — тоже трепет пробьёт, грозный татарин, такому лучше не перечить.       Вернулись в пустынный коридор. Где они были, Олег не знал, но доверял своему проводнику; меньше всего хотелось бы на пир возвращаться, всё равно ведь захмелевший отец вряд ли заметит его отсутствие. Здесь компания была гораздо приятнее.       Серёжа уселся на подоконник, и Олег невольно застыл, глядя на то, как закатные лучи ласкают его веснушчатые щёки. Тот, будто чувствуя это, рассеянно потёр щеку.       — Мне княжна сказала, что это оттого, что солнышко целовало. А я догадываюсь, что она просто смеётся надо мной, — обиженно надул губы Серёжа. — Считает, маленький, не понимаю, когда меня обманывают.       Он поглядел на Олега, втайне надеясь увидеть живой отклик. Не ошибся: тот гневно сдвинул свои темнющие брови к переносице, видно, гневаясь, что над Серёжей посмели смеяться. От этого сопереживания в животе стало тепло-приятно, словно горячей каши поел; а на сердце будто мурчливый кот свернулся.       — А давай, — неожиданно встрепенулся Серёжа, схватив Олега за руки, — ты меня поцелуешь куда-нибудь и скажешь, появилась от этого веснушка или нет.       Татарин густо покраснел, посмотрел неуверенно: точно понял, чего желали? Может, ещё не все слова русские выучил, и спутал с чем-то другим?       Вот только Серёжа подставил своё лицо — тоже румяное — и зажмурился. Значит, всё верно понял; шумно сглотнул, оглядывая пёстрые веснушчатые щёки, подбородок. Интересно, на ощупь они такие же тёплые и мягкие, как согретые солнышком подушки?       Олег, обмирая внутренне, вытянул шею и очень бережно прижался губами к острому кончику серёжиного носа, не решаясь прикрыть глаза — вдруг больше не представится возможности так тронуть? Всё-всё надобно успеть запомнить и век в сердце хранить.       — Ну как, появились ещё? — с любопытством спросил Серёжа, вертя головой, со всех сторон себя показывая и успевая и на Олега смотреть.       Тот, чуть замявшись, смущённо кивнул. Серёжа, видно, задумался ненадолго, нахмурившись; с подозрением на Олега глянул и заговорил медленно, ещё неуверенно:       — Может, ты… тоже солнышко? Оттого и действует.       Олеговы щеки стали ещё ярче. Он поспешно помотал головой, мол, вовсе не солнышко; и вообще, на родной земле солнца не так много, как тут. Как рядом с Серёжей.       Они немного помолчали, оба чуть смущенные и задумавшиеся каждый о чём-то своём. Оба ещё чувствовали: Олег — тёплую солнечную кожу под губами, Серёжа — мягкие ласковые губы на кончике носа; ощущения были приятными.       Снова в своей манере заговорили: болтал больше Серёжа, а Олегу и слушать довольно было. У Серёжи здорово получалось рассказывать, Олег совсем заслушивался; а сам глядел на него, чуть настороженно, будто крадущийся на охоте волк: изучал, засматривался на жесты, мимолётные улыбки.       И вот Серёжа взмахнул руками, показывая куда-то вдаль, и Олег заметил на веснушчатых предплечьях темные пятна синяков; его и без того чёрные глаза потемнели, но служка тут же перехватил взгляд, фыркнул:       — Я просто неуклюжий! Еще и кошмары порой снятся, так что я во сне стукаюсь иногда. Не бери в голову.       Мигом помрачнел Олег. Серёже шли только веснушки, ничего иного быть не должно; хорошо было бы, если б новых следов не появлялось, да только кто проследит за тем? Сам не так долго пробудет, отец домой увезёт…       Не замолкал Серёжа, да Олегу и не хотелось слушать тишину, к которой и дома пристрастился. Правда, задумался он теперь о другом; если б только можно было как-то остаться здесь, укрыть от бед…       — Ты знаешь, что такое Масленица? У тебя дома проводят её? — как ни в чем не бывало, снова беспечно говорил Серёжа. — Так вот, я придумал…       И тут Олега осенило, и он нетерпеливым жестом сделал новому другу знак подождать. Тот мигом замолчал, заинтересованно глядя на Олега, пытавшегося из-за пазухи что-то выудить.       Пальцы чуть дрожали, но, немного робея, Олег всё-таки сунул в веснушчатые руки игрушку.       — Бүре, — пояснил он. Расставаться с талисманом было не так уж и жаль, ведь Серёже… Серёже он нужнее, а он сам сможет за себя постоять.       Бережно держа в руках тряпичного волка, Серёжа озадаченно склонил голову набок, сморщил нос, пытаясь догадаться, что за зверь за татарским словом спрятался. Олег огляделся, будто ища подсказку, как это по-русски будет; осенило — запрокинул голову и завыл по-волчьи. Серёжа тут же понял, кивнул поспешно.       — За-щит… ник, — кое-как проговорил Олег.       — Спасибо, — улыбнулся Серёжа, и взгляд его смягчился. — Такой грозный волк точно защитит меня от плохих снов.       Олег кивнул. Конечно, волк непременно защитит; и он сам — тоже.       Он вырастет, станет шире в плечах, так что сможет защитить даже от кошмаров, спрятать за собой; станет сильным, как волк. А пока — пока он будет слушать его весёлый голос и любоваться пёстрыми веснушками. Наверное, и правда одна новая появилась — от него.       Олег больше не хмурится грозно.       Однажды — непременно.