Нытик

      — Ещё заплачь мне тут, — и слёз, как назло, наворачивается только больше.       Это было... досадно.       Тогда Субон, наверное, первый раз в жизни опоздал на учебу (и то, лишь потому, что отец вдруг решил, что телефон – машина сатаны, которая погубит разум его чада, поэтому без раздумий забрал его себе, лишив сына возможности поставить будильник), и всё равно получил ремня из под родительской руки.       Отец всегда выбирал кожу поувесистей, потолще, «чтобы запомнилось», и даже слабые удары горели на теле страшнее ожогов, непременно собирая влагу в уголках глаз, пока неделями заживали с тяжёлой ноющей болью.       С только что натянутыми трусами и под прицелом двух пар осуждающих глаз сдерживать слезы, почему-то, становится всё сложнее.       Мать всё ещё не проронила ни слова, не пыталась влезть, только смотрела сверху вниз, странно играя челюстью. Субон постоянно слышал, как отец бьёт и мать. И как мать бьёт отца в ответ тоже – но вот самому Субону за попытку дать отцу сдачи скорее всекут ещё больше. И тогда к делу руку приложит уже и сама мама, даже если Субон, изначально, вступался за неё.       Наверное, очевидно, что силы восьмилетнего ребёнка не будут равны даже одному взрослому – чего уж говорить о двух сразу – но Субон понял это лишь опытным путем, оставшимся парой светлых дорог на его спине и заднице. Ну, например, как в разы, когда пытался разнять родителей в драке, за что получал ремнём или чем-то менее классическим: смотря что первее попадётся родителям на глаза.       Теперь же ему хватало ума не лезть на рожон. Теперь Субон просто смиренно стоял и ждал: рано или поздно крики прекратятся. Удары прекратятся. И Субон снова пойдет гулять. Снова подкормит бездомных котов у мусорки за домом. Снова посмотрит на солнце. А это нужно пережить. Просто пережить.       А однажды он переедет.       — Прям как баба... — резюмирует отец, впираясь в сына вызывающим взглядом. Его плюгавые серые брови иронизирующе вскидываются верх, глаза обманчиво-живо начинают блестеть. Субона брали на понт.       Давай, сорвись. Покажи, как ты слаб на самом деле.       — Ну ты чего, малыш, — отец меняется в лице в момент: улыбается по-доброму, высит голос на несколько тонов. — Иди ко мне, теперь я тебя пожалею.       Субон еле сдерживает собственное лицо от стыдливого сморщивания. Отец знал, на что давил: когда Субон был маленьким, то вёлся на эту фразу из раза в раз. Он был самым законченным инфантилом – инфантилом, который до последнего верил в то, что родители смогут его защитить и утешить, и потому всегда доверчивой псиной реагировал на внезапно-добрый тон отца.       От воспоминаний Субона дёргают противные мурашки.       Он бежал к папе, бежал к маме, наконец отпуская свои виноградовые слёзы, жался к чужим ногам воробьём, ожидая объятий и утешений: с другими ребятами, в магазинах или просто на улице, ведь так и поступали. Но сам Субон всегда получал только подножку. В смысле.. подножку. Отец пинал Субона под пятки так, что земля из-под них даже не просто уходила – вылетала к чёрту. И жаль, что к чёрту, но без самого Субона.       Потому что сам Субон грузным неуклюжим мешком сваливался на пол, удивительно успевая балансировать так, чтобы не удариться о паркет прямо затылком, в то время как отец степенно уходил от него прочь, разочарованно вздыхая на бесхитростную нежнительность своего отпрыска.       С тех пор это стало отцовской любимой издёвкой.       Мужчины не плачут, Субон-а. Не бросаются под ноги в своих зелёных соплях. Сколько тебя не учи – всё бестолку. Поверить не могу, что это мой сын.       В такие моменты в комнате ещё вздрагивала мама: отец снова на теме «мой ли это сын», а, значит, теперь могло прилететь и ей.       Потому что, когда отец был слишком зол, он начинал докапываться уже до неё, чередуя при этом только два варианта претензий: либо говорил о том, что в Субоне всё испортили гены матери, либо, если отцовское настроение было совсем плохим, тот начинал обвинять её в изменах и проституции. Ведь кто рожал чёртового Чхве Субона? Кто ещё мог нагулять такую бестолочь в дом?       Так что обычно мама действовала на опережение, и сама подпинывала Субона под ноги, чтобы он не смел даже пытаться пошевелиться в сторону возмущений.       Но больше Субон не вёлся на подобное. Он уже не ребёнок. Он знает, что это проверка. Он не хочет, чтобы отец избил и мать тоже. Ему нужно просто смолчать и завтра постараться лучше. Чтобы мама не боялась. Чтобы папа не имел сомнений в том, чей Субон сын.       И молчаливая тактика не подвела – день заканчивается всего лишь стойкой на горохе в углу и лишением ужина. Родители не ссорятся и даже собираются вместе в магазин.       В нужные 9:30 Субон уже скидывает носки на стул и выключает свет. У кровати теперь стоят часы.

𝇃𝇂𝇁 💧⃤ ...

      Последний курс университета планомерно стекал к концу, а Субон так и не решил, куда хочет поступать. Так и не выбрал кем стать, куда потом метить работать, в какой области строить карьеру.       Кажется, он понятия не имел, что учил все эти годы и откуда у него нарисовались чёртовы 3.9 в GPA. Да, если вспоминать ушедшее время, Субон много чего-то делал, чего-то сдавал, спал не чаще раза в двое суток и не вылазил из учебных пособий дальше, чем на нос, но... Глобально, в голове как будто не было ничего.       Ему нравилось писать стихи и курить в скверах, ему нравился английский, нулевые и сочетание зелёного с фиолетовым – но не серые стены вуза, не миллионные слова в конспектах, не проведение дней без солнца над головой.       Ему нравилось вести страницу в интернете, в которой он скрывался за громким псевдонимом и вырвиглазными аватарками. В интернете он был Таносом – личностью, идущей против системы, против жеманства, против рамок. Личностью, писавшей стихи для реперов и рисующей кислотные теги в комментах. Танос нравился людям.       В реальности же существовал всего лишь Субон. И Субон ощущал себя скорее конвейером или роботом – ну чем-то с определёнными задачами, прописанными кем-то, чем-то автоматическим. Не сознательно обучающаяся чему-то личность. Не живущий в социуме человек.       Субон в целом не помнил, когда последний раз выбирал что-то сам, а уж что-то такое важное и престижное, как учёба, ему точно не позволили бы трогать. Вот и получилось – отец решил всё сам: его сын станет первоклассным юристом, обретёт популярность и потом поможет родителю с какой-то назревающей у него фирмой и происком дыр в законе для большего успеха бизнеса.       Субон понятия не имел, что отец собирался делать, не говоря уже о том, что план выглядел.. недоработанным. Почему-то отец думал, что наличие юридического образования даёт сразу все льготы мира, связи в парламентах и освобождает от вообще всех проблем. Но пока тот выдавал ему денег на жизнь, Субон не особо думал возникать: ему всё равно некуда было бы податься без образования. Для бунта всё равно ведь нужна база.       А Субон ещё и бунтовать не умел.       Итак, все его одногруппники бегали за последними баллами к статике, уравнивались по консультациям и защитам, занятые мыслями о своём выпуске. Субон, чудом (по мнению сокурсников) не набравший хвостов, досиживал итоговые консультации, а после откисал дома в новом приходе.       Препод слушает очередной заученный ответ и хвалит Субона за невероятную грамотность. Субон смотрит ему в галстук и думает о том, что он, кажется, на самом деле без пяти минут юрист. А ещё, кажется, он не хочет жить дальше.       И вообще какие правонарушения, уголовные дела и трудовые кодексы, когда мысли о своём существовании досаждали ежесекундно. Они были всегда, на любом случае и всяком деле, как какая-то подкорочная мысль, которая в целом не имела никакой эмоциональной окраски и тяжёлой смысловой нагрузки, но всё равно давила на затылок как очередное незакрытое дело.       Субон готовит завтрак, ставит в микроволновку всё те же бутерброды с тофу, вкус которых он всё равно почему-то не помнит, и с тошнотой у гланд думает, что впереди новый день. Новый день с собой.       Субон собирает на стирку вещи по комнате, и от осознания, что это ради того, чтобы завтра снова вытащить себя в люди, кружится голова.       Субон скидывает деньги за новую партию экстези, и внезапная мысль, что по сути это буквально значит, что он собирается прожить ещё минимум 10 новых доз, сводит руки судорогой.       Субон говорит с матерью по телефону, слушает об успехах брата, о бзиках отца и от очередного вспоминания, что они с ним навсегда, хочет завыть прямо в чёртову трубку. Бросить её, не дослушивая, каких высоких баллов в школе вчера наполучала сестра, и скинуться в несуществующее окно своей каморки на восьмом этаже.       Лишь бы вокруг стало тихо и безлюдно.       Но Субон всё равно день за днём оставался тут. Оставался живым. Он не особо умел идти перпендикулярно системе: не научили, не видел, не было опыта. Может, родительские методы с моментальными реакциями повлияли, а, может, Субон на самом деле просто бестолковая тряпка.       Он вроде и сопротивлялся где-то в душе, скрёб по собственному сердцу остатками недоеденных ногтей, изнывая от давящего изнутри чувства несправедливости, но продолжал существовать в текущих реалиях, полностью подстраиваясь под них. Нашёл успокоение в наркотиках, которыми барыжил его однокурсник, одноразках с противным вкусом яблока и продолжал терпеть.       В моменте осмыслений иногда действительно казалось, что что-то было, наверное, не так, но.. Вроде как Субон не с голой задницей где-то на улице, вроде не изнывает от голода, вроде не дохаживает в драной одежде. По сути-то, у него было всё: с началом учёбы родители даже купили ему собственный ноутбук.       К тому же, после появления младшей сестры и переезда Субона в общежитие при вузе, отношения между ним и родителями становились всё менее натянутыми. Разве жаловаться на такую жизнь не стыдно? Всё у него было обычно, Субон просто любил себя жалеть. Ему просто нужно было было собраться и взять себя в руки.       Но день ото дня в голову лезли мысли о том, как Субон умрёт. В смысле не способ – сами последствия.       Естественно, родители, как примерные корейцы чтущие традиционные ценности своей страны, арендуют траурный зал в морге, три дня проведут в (возможно ненапускной) горечи, пока гроб с Субоном навестит куча их знакомых и родственников.       Субона мало беспокоит это. Вернее, его совсем не беспокоит. Наоборот – по плечам прохладным туманом сходит напряжение. Это то, что ему нужно. Он наконец умрёт и, по крайней мере, выспится. Да, «выспится», пожалуй, достаточно. Больше ничего не надо.       Он устал. Он пахал как чертов мул и больше не может. Ему неинтересно. Ему так не хочется планировать что-то дальше.       В ритуальном зале он думает о лицах, вынужденных прикрывать своё снобство вуалью горечи и о своём лице – спокойном и холодном, которому эмоций проявлять больше не нужно.       Но среди всех случайных и размытых персонажей неожиданно появляется знакомый ясный взгляд.       Намгю, парень с третьего курса, с которым они неожиданно сблизились в прошедшие полтора года, заплаканный, колюче-встревоженный, обычно прямые волосы пошли беспорядочными кудрями. Он последний раз так выглядел больше полугода назад, на ночёвке за совместным просмотром атаки титанов – убивался над смертью Саши. Она была его личным айдолом.       Субону тогда хотелось плакать не меньше, и больше из-за Намгю, но он держался.       Намгю вообще в плане эмоций был очень открытым, особо их не сдерживал и над этим даже особо не задумывался. Он всегда был тем, по кому можно было понять всё его отношение к ситуации только по лицу. Больше всего Намгю не любил ложь, и никогда не врал сам. И даже в таких вещах.

𝇃𝇂𝇁 💧⃤ ...

      День отчего-то не задался. То ли от звонка родителей с утра, то ли от осознания, что из-за покупки диплома в этом месяце ему не хватит на новую дозу, то ли из-за только что проваленной защиты – Субон не очень понимал, да и разбираться в этом не хотелось совсем.       Коридоры вуза пустые – время шестой пары ещё не закончилось и те счастливчики, что в субботу досиживали аж до сюда, ещё не успели высыпать из аудиторий.       Субон вдёргивает руки в карманы, нурит голову и отрешённо пинает ногами соринки по изгваждённому паркету. Из-за всепоглощающей пустоты вокруг получается громко: шум заставляет жмурить глаза и кучить плечи. Субон жмурит глаза и кучит плечи, но шаркать по полу не прекращает.       Нет, день не «не задался». Он был абсолютным дерьмом. Дерьмом, дерьмовым даже в том, чтобы этим дерьмом быть. Не строя литературных метафор – оно не держало конечной формы, точно не было логическим завершением здорового метаболизма и даже не смердело. Скорее просто было незатейливой бесформенной массой, которая, кажется, уже по самое темечко заполнила Субону голову.       Субон безостановочно выправлял этот диплом чёртов год, перечитывал из раза в раз, вручную пересказывал статьи, чтобы избежать проблем с плагиатом, и что? Его блевало при одной мысли о папке с его дипломом. Он не мог. Просто не мог больше.       Субон ненавидел то, что вышло из под его руки, ненавидел то, что действительно причастен к этому, ненавидел то, что в самом деле оканчивал этот блядский вуз по указке отца.       Ни одного пропуска занятия за все года обучения, лучший пример поведения (с языка каждого препода), первая строчка на доске почёта у деканата, чтобы в последний момент купить диплом в какой-то бешенно-дорогой компании по копирайтингу, выйти на кафедру и промяукать какую-то ересь, перепутать все слова, ответить только на треть вопросов комиссии и получить громкое молчание даже от Сонву-хеннима, который ещё в прошлый вторник приглашал Субона, в случае удачной защиты, на личную беседу за кофе.       Субону натянули совершенно позорные 76 баллов и отпустили с богом.       Сука. Вероятно, теперь никто из преподов не думает, что всё это время Субон учился сам, а не вечно списывал и подыскивал лазейки. Хотя, он уже не знает, что было бы хуже.       Субон вдавливает пальцы в уголки глаз, пропуская шальную мысль о том, чтобы полностью выпрессовать себе глазницы, и сдерживает стыдливый стон.       Ну как можно было так провалиться?       Но сейчас диплом казался даже не самым проблемным.       Утром снова звонил отец. Хвалил сына за учёбу, напоминал о том, что Субон уже без пяти минут юрист и что скоро они наконец построят вместе бизнес. Намекал о том, что пора ему так же уже становится и примерным отцом тоже и что он уже нашёл ему «кое-кого».       Субон остановился прямо перед дверью метро и не ступил в вагон в свои привычные 7:38.       Первое, о чем он подумал, кладя трубку: да, точно, Субон без пяти минут юрист.       Второе, – Намгю.       Учеба подходит к концу. Возможность жить в общаге подходит к концу. Возможность самому решать что-либо в своей жизни подходит к концу. Он больше не сможет находить оправдания от встреч с семьёй.       Снова придётся видеться с отцом, снова потакать его бесконечным идеям и обслуживать любые его мысли. Снова придётся видеть мать, слушать её бесконечные слёзы и жалобы о том, как, в отличие от неё, всё хорошо в жизни у Субона. Больше не получится хранить экстези под подушкой.       Ещё и отец задумал ему женитьбу, значит. Боже, если он только узнает, что его сын..       Чувство безысходности жжёт лёгкие, приступая жгучим перцем по слизистой горла. Секундное напоминание о том, что всё это будет длиться с Субоном, пока кто-то из них не умрёт.       Чёрт.       Семья это навсегда. И блядство, даже его собственная, его новая семья тоже будет продолжением этой. И пока Субон жив, жива будет и эта махина его укрощения.       Зачем он вообще купил этот диплом?       — Друг!       Знакомый голос примерно за шкирку вытаскивает Субона из себя, заставляя его напрячься по все немногочисленные фиброчки души. Он торопясь смаргивает слёзы и поворачивается, в своей привычно-дурачливой манере выпятив глаза – так меньше заметно, что он только что пытался инволюционировать в соплепускающее нечто.       Намгю выбегает из случайной двери сверкая то ли глазами, то ли линзами своих всё растущих в толщину очков, и широко машет руками. Субон жалко улыбается ему в ответ:       — Гю, ма бро! Устал за сегодня? — и пускает в чужую шёлковую макушку пальцы – обычно не Субон инициирует физические контакты, особенно в сравнении с Намгю, но сейчас ему ужасно хотелось деть куда-то дрожащие руки. И ужасно хотелось потискать Намгю. Кто знает, сколько раз у него ещё будет безнаказанная возможность на это?       Намгю трётся о чужую руку головой и пожимает плечами:       — А ты? Как твоя защита?       Мысли беспорядочно воют друг на друга. Субон снова чувствует этот странный камень на сердце, который в последнее время всё настойчивее давит вниз, когда он видит Намгю. Это не похоже на влечение, которое он испытывал раньше, но к Намгю всё равно тянуло как магнитом.       Намгю не хотелось посвящать глупые реп-бриджи или делать громкие смущающие подкаты, но рядом с ним хотелось быть, хотелось его защищать, а ещё..       Субон постоянно ловил себя на мысли, как в моменты полного расстройства хотел бы, чтобы рядом оказался Намгю. Сейчас же, смотря на Намгю, Субон думал о том, как сильно хочет разрыдаться ему прямо в плечо.       Какая мерзость.       Вообще-то, ему хватило и одного осознания, что он пристрастен не только к девушкам, но мысли о собственной слабости и желании не быть сильным плечом, а, наоборот, его искать, убили всё. Быть поддерживаемым, раскрытым, покорным. Но прямо так в открытую возжелать разрыдаться на людях? Субон окончательно начал сдавать позиции.       Нет, сейчас нужно просто быстро сболтать Намгю, полчаса простоять в метро, пройтись пару этажей, а потом Субон уже закинется последней таблеткой и весь вечер прокурит в обнимку с унитазом, вписывая в твиттер всё более скандальные и громкие стихи. Открестится, переживёт, самостоятельно.       — Порядок, как и всегда, — наглая ложь, особенно про «всегда», но Танос распрямляет плечи и улыбается ещё более натянуто в обречённой попытке доказать свои слова. У Намгю насыщенная жизнь – у Намгю сессия и зреющий контракт на админство какого-то крутецкого клуба в центре – своих проблем у него точно хватает. Ему необязательно знать о том, что на душе у серого Субона.       Субон не делится ни словом о процессе, не отвечает на вопросы о заданиях и молчит про впечатление от комиссии. Намгю хмыкает.       То ли привык к странной кроткости Субона в последнее время, то ли чувствовал, что эта не та тема, о которой стоит говорить сейчас, но, да, больше не пилит расспросами – просто идет рядышком, улыбаясь, как мартовский кот. Субон опасливо вдыхает.       — А пойдем сегодня ко мне? Там Дюну вторую слили в сеть, мне Минсу уже скинул на мыло, — Намгю потрясывает телефоном и смотрит на него так бодро, что Субона моментально желешит. — А ещё я столько всего вынюхал пообщавшись с той.. э... помнишь первокурсницу, к которой ты пытался катить?       Намгю встаёт в позу, изображая то ли репера, то ли чёртов инсультный припадок:       — «Ты в моём сердце...» э чёто там... орихидеи, грин лайт.. ну помнишь же! — хватает Субона за плечи и качает его из стороны в сторону в ожидании реакции.       Субон кривится и ржёт себе в руку, истерически молясь, чтобы эта визуализация была лишь пародией, но не отображением объективной реальности. Иначе можно понять, почему ему отказали. Даже Танос не гордится этим.       — Намгю, слоу дан, нет!       — Бегом за одеждой, чел, ну же!       Намгю толкает его в спину, умудряясь совмещать это действие с быстрыми поглаживаниями вверх-вниз, и ведёт их обоих к раздевалке. Субон хочет упомянуть, что, вообще-то, не давал Намгю какого-либо ответа на предложение в принципе, но в нём вдруг появляется стойкое нежелание снова оказаться дома в экстезийном кайфе. На языке чувствуется горечь табака, и это тоже скорее противно, чем кайфово.       И вообще Субону вроде как страшно. Почему страшно? Он чуть тормозит, пытаясь догнать свои мысли, чем чуть не роняет их с Намгю. Тот смешно ругается себе под нос тут же оглядываясь по сторонам. Намгю всегда так делал – шкерился как невинный ребёнок. Словно не умел парировать матами, как картами в покер. Просто разово он уже чуть не получил выговор с лишением стипендии, и с тех пор решил хотя бы для вида играть по правилам. Вуз же – со всем надрочат.       Субона эта обычность товарища смешит и расслабляет так сильно, что он твёрдо решает сегодня не оставаться одному.       Нет, правда, чего это он так напрягся? С ним же Намгю. Да, точно, по крайней мере у Субона есть дружба с Намгю. Ему необязательно сводить свой вечер к экстези, блевоте в толчок из-за слишком большой дозировки наркоты из самокруток самым дешевым дерьмом, и утру в нирване, верно?

𝇃𝇂𝇁 🩸⃤ ...

      Квартира Намгю небольшая, узкая, с низенькими проёмами, о которые Субон порой ударяется головой, но двухкомнатная, с полноценной ванной и балконом. А ещё своя – досталась в наследсво от дедушки. Намгю тут разрешает Таносу всё: даже курить столько, сколько потребуется и всегда завешивает пожарные датчики сразу по приходе. Они и так не работали, здание старое, но завешивал – просто, чтобы Субон не переживал.       — Боже, я весь день хотел увидеть тебя. Ненавижу четверги, у нас не совпадает расписание даже на перерывы, — Намгю ставит в микроволновку две лапши из джейси. — Ты слышал, что случилось на днях? Та дура всё-таки залетела от горе-инвестора.       Субон аж роняет свою сишку себе же в тарелку с чипсами.       — Рили? И это спустя три месяца после расставания?       — Полгода, вообще-то! — Намгю на секундочку поворачивается с указательным пальцем. — Ненене, они вроде как ещё тогда в курсе были, просто то ли она не захотела делать аборт, то ли родители её там надавили – мне не рассказали. Просто сейчас-то живот уже нечем крыть.       Он ставит на стол чайник и две чашки, отворачиваясь:       — Отнесёшь к монику? Я тут микроволновку дожду.       Субон, вообще-то только что присевший на кухонную табуретку, выгибается котом и слишком нагло улыбается:       — Ну не-ет, без тебя не хочу.       Микроволновка издаёт звук, похожий на тот, будто в неё что-то прилетело, и Намгю спешно горбится над ней еще больше, страшно сутуля плечи и что-то налепечивая себе под нос про лапшу и двери.       Субон эту реакцию не совсем понимает, но отсутвием уговоров остаётся доволен, так что на табуретке продолжает восседать как был – с ногой под задом.       — Полгода... — он присвистывает. — А я думал она просто поднабрала чуток.       Намгю фыркает, убирая волосы за уши, но ничего не отвечает.       Когда они, пихаясь и хихикая, всё-таки добираются до компа, Субону становится как-то не по себе. Вроде всё так же, как всегда: какой-то мигающий фильм, странный зелёный вельветовый диван, валяющийся под боком слева Намгю, еда из круглосутки. Но Субон чувствовал себя не в своей тарелке.       Он очень пытается вникнуть в суть происходящего на экране, но не может расслышать ни слова. В какой-то момент он даже поворачивается, намереваясь на полном серьёзе спросить Намгю о том, на каком языке тот включил эту чёртову Дюну, но тот почему-то в этот момент смотрит прямо на него. Заподозрил что ли что-то? Глазами ещё так пожирает, словно щас что-то спросит...       Субон корчит смешную рожу, пытаясь избежать любых вообще реакций Намгю, и набивает рот лапшой.       Палочки постоянно скользят в пальцах, в конце концов падая из рук, лапша кажется слишком острой и холодной, звуки из колонок слишком давят на уши. Субон хотел бы хотя бы самому себе списать всё это на свою реакцию от гнетущего настроения фильма, но совершенно игнорировать тот факт, что за полчаса просмотра он ни кадра не запомнил тоже получается едва ли. Да что с ним такое. Может палочки какие-то..?       Он не смотрит на Намгю, не желая даже знать, видел тот его панические конвульсии или нет.       Намгю комментирует что-то по сюжету, а у Субона натурально заложены уши. Он бьёт себя то в один висок, то в другой, но помогает это ровным счётом ничем.       Ещё хуже становится, когда они садятся за приставку. Походу, дело всё-таки было не в палочках и не в фильме: пальцы не слушают ни единой команды полужидкого мозга Субона, тычась ногтями в любой участок джойстика кроме того, куда им изначально предполагалось попасть.       Нервы потихоньку начинали сдавать. Субон, кажется, почти физически чувствовал, как что-то в его черепной коробке сужается и стягивает за собой всё, что только может. Невыносимо стреляет в затылке.       Он просит поменять игру, надеясь, что ему просто нужно найти что-то, подходящее под его состояние, но когда они сменяют уже четвёртую, начинает всерьёз паниковать. Блядство, он вообще не понимает, что с ним происходит. Нет, это допустим, но он даже понятия не имеет, что ему с этим сделать-то.       Зачем он согласился пойти с Намгю. Ещё и завтра из-за этого придётся дольше просидеть над делами.       Ладно, на самом деле, не то, что бы он потратил бы время отсюда на учёбу, а не на наркотический припадок, но тревожности это не убавляет ни на децибел. Дышать Субону становится всё труднее.       Ещё и Намгю, вместо того, чтобы сменить игру, откладывает свой джойстик.       — Друг?..       Субон чешет нижнюю губу о верхние зубы, смотря точно перед собой. Было бы славно, если бы ему не пришлось объяснять что с ним.       — Друг, — зовёт снова. — Танос.       Чужие ладони опускаются на плечи, гладят по рукам вниз и цепляются в замок чуть выше поясницы. Тянут на себя.       Игнорировать чужие действия больше не получается.       — Намгю, чт-       — Тсс, тихо, — Намгю укладывает руку на затылок Субона и опускает его голову себе на плечо. — Поплачь.       В Субоне сердце ёкает с такой силой, что он сотрясается каждой своей косточкой. Перед глазами снова отец, снова мать, снова проклятые дни дома. Приходится сосредоточить все силы на том, чтобы глупые воспоминания не затмили мозг.       Намгю прижимает Субона к себе сильнее. Не больно, но крепко, весьма чётко обозначая: сейчас у Субона нет варианта уйти.       — Намгю, лэт ми, ну, — Субон слабо брыкается в чужих руках. Начинало пахнуть жареным: ещё минута тут, и он действительно больше не сможет держаться. А судя по тому, как уже пекло в глазах и давило в скулы, плакать Субон собирается катастрофически сильно.       Субон пиздец как хочет домой к таблеткам. Таблетке.       — Не пущу, иначе ты так и не сможешь. Давай.       Да что за? Его за ребёнка держат что ли?       Это отвратительно, потому что Субон снова чувствует себя незначительным и маленьким, как в те разы, когда оказывался перед родителями. Когда бросался к ним с доверием. Когда падал на пол, отбивая затылок.       Сейчас он поведётся на эти лилейные заманчивые речи Намгю и снова останется раскрывшимся и униженным. В осуждающих взглядах. В одиночестве.       «Так и не сможешь». Пф. Да Субон насможивался уже.       Он дёргается сильнее, с удивлением обнаруживая, что совсем не может разорвать хватку Намгю.       И это даже бьёт по самооценке. Субон не привык оценивать габаритами, но между ним и Намгю была достаточно очевидная разница, не в пользу последнего. Ради всего святого, почему Субон не может сдвинуть его ни на сантиметр?!       — Всё под контролем. Слышишь? Я ведь никому не скажу. Сделай всё, что хочешь. Можешь даже ударить меня, — Намгю фыркает. — Я с прошлой недели начал ходить в качалку с Кёнсу, теперь прочнее стали буду.       Субон отводит взгляд – вряд ли он не мог сдвинуть руки Намгю из-за грёбаных пары дней его спортивной жизни – и нахохливается.       А потом вдруг с холодом по пояснице осознаёт, как его трясёт. И, вероятно, трясло всё это время.       — Поговори со мной, — капающе продолжал Намгю. — Я же выговариваюсь тебе, теперь моя очередь. Я тоже хочу быть рядом, когда тебе плохо.       Намгю хочется остановить. Потому что неправильно сравнивать их двоих. Потому что неправильно сравнивать амбициозного и светящегося Намгю с нежелающим существовать наркоманом, вся жизнь которого положена к ногам его отца. Субон неподвижно сидит в чужих руках, хмурясь в новой попытке удержать слёзы.       Намгю садится чуть сбоку, подкладывая под себя ногу и заправляя волосы за уши. Субон смотрит на то, как красиво от этого открываются его скулы, пожалуй, дольше нужного.       — Ты в последнее время сам не свой, ну. Сам-то не видишь что ли? Молчишь постоянно, — Намгю загибает пальцы. — Ничего не рассказываешь, одеваешься совсем не так как раньше и лицо вечно у тебя бледное и пустое. И ты ничего не съел за сегодня! — он тянет гласные, и его губы забавно выпячиваются. — Ты знаешь как я переживаю из-за этого?       Субон из отличий за собой заметил только, наверное, что действительно перестал одеваться как раньше. Просто вся чистая (ака не пахнущая потом настолько, что чувствуешь стоя через человека) одежда кончилась. Пришлось даже найти какое-то совсем старое трепьё, ещё со времён своей подростковой припухлости. Тогда он старался одеваться совсем серо и однотонно, не как сейчас, – потому что его одежду выбирал строго отец. А он не хотел растить выскочку.       Субон не особо обратил внимание на то, как резко это отличается от его обычного стиля – ему казалось, что достаточно просто не вонять, чтобы не отсвечивать в глазах общества и всё. Он старался следовать этому плану.       — А ты молчишь и молчишь, сколько у тебя не спрашивай. Я тебя не выпущу из дома, пока ты мне всё не расскаже-ешь!       Намгю ведь тоже был по какую-то другую баррикаду от общества. Настойчивый, откровенный, грубый. Без жеманства и напускной вежливости. Искренний. Примерно о таких людях Танос писал в своих аккаунтах. Примерно таким человеком Субон хотел быть.       Наверное, такие люди как Намгю и добиваются счастья, успеха, любви и признания. Это не плачущий от ремня мальчик, это не прыщавый выпускник в дурацком выгляженном до пятен смокинге, это не студентик с зализанной прической и пропавшей в столе юностью.       Под кожей буквально грызёт. Во рту нещадно копится и клеится слюна. В голове кашей пузырятся мысли о таблетке. Боже, а ведь Намгю даже не предполагает, что общается с наркоманом. Что общается с человеком, которого могут посадить в любую секунду – дай только кто угодно на него наводку. Блять, у него наркота лежит прямо под подушкой, даже не спрятана где-то. В ебучем зиплоке прямо под подушкой. Таносу от квартиры Намгю до них минут 20...       Субон чувствует как сильно у него начинает дрожать нижняя губа. Намгю много рассказывал о своём детстве, о матери, и, хотя у него не было отца, любви он получал в десятки раз больше Субона. Завидовал ли Субон? До этого момента нет.       Но сейчас он сидел и думал о том, что ему, по сути, некуда идти. За его плечами только тухлая комната в общаге. Ну, либо чёртово папино крыло.       Конечно, Намгю не знает об этом, Танос никому не собирался признаваться в собственном поражении, но периодически слышать что-то про хорошую жизнь другого человека было просто невыносимо. У Намгю были хорошие родители, у Намгю было выбранное самостоятельно образование, у Намгю была своя квартира, у Намгю не было риска быть скрученным за пару грамм дури.       Субон бы тоже хотел иметь возможность звонить родителям чтобы просто поговорить вечером. Субон бы тоже хотел каждую субботу приходить на семейный ужин. Субон бы тоже хотел иметь детские воспоминания о походах в торговые центры и батутные парки.       Обида жрёт людей изнутри даже сильнее рака. Обида на близких убивает в людях людей.       Субон не выдерживает, и первый всхлип едва не взрывает его грудную клетку. Он так блядски устал сейчас, устал от напора семьи, от напора Намгю, от напора жизни. Устал от звенящей в голове мысли про чёртову таблетку экстези под подушкой дома.       Намгю знает Таноса – уверенного и яркого, но не знает Субона. Намгю не знает, что его друг просто зависимый придурок. Зависимый от веществ, зависимый от отца, зависимый от его чёртовых денег и от всеобщего внимания. Что его друг на самом деле не какой-то бэдбой и амбициозный парень, а бесхребетный зубрила. Что его друг давно подсел на вещества. Что его друг все это время был не тем, кем является, что его друг просто обманывал его, держал рядом только своим намеренным молчанием.       Намгю осторожно обнимает его, и Субону от этого дико.       Его никогда никто не обнимал, до появления Намгю – не касался даже. Мать просто боялась лишний раз трогать сына, чтобы не привлекать внимание отца. Придурок всё ещё периодически думал, что Субон нагулянный и мать пытается его подстрекать на предательство. Про какие-то ласки от него самого даже не думалось – он, кажется, никого не любил.       Просто не верилось, что отец, смотрящий на всех настолько брезгливо и высокомерно, мог действительно вступить с кем-то в телесный контакт. Так что порой и Субону казалось, что он был рождён не от него. Но только казалось, потому что иногда отец всё же брал маму, силой, с криками и её слезами. Субон становился тому слепым свидетелем почти каждый раз, когда не успевал уснуть до одиннадцати. Приходилось класть под дверь подушку, а самому с головой залазить под одеяло.       До конца пубертата Субон был уверен, что секс это что-то грубое, громкое и болезненное. Что-то про унижение, подчинение и стыд. Находиться дома ему стало окончательно невыносимо. Он не мог перестать думать об этом. Обо всём. Об отце, о матери, о её слезах в углах губ и глазах полных страха, о ремне над кроватью, об особом, добром, голосе отца – и боже, как это всё было плохо. Таносу хотелось блевать.       А ещё блевать тянуло от того, как много всего вкладывал в свои объятия Намгю. Субон не был достоин ни грамма его заботы.       — Нет, Намгю, убери руки, слоу даун, — Субон грубо повышает голос. Он понятия не имеет что делать, а дело и так зашло слишком далеко: мало того, что он плачет, так ещё и делает это на глазах у другого. Так ещё и чувствует внутри, как ему это нравится. Лучше прервать сейчас, пока ещё хуже не стало, пока ситуация окончательно не вышла из под контроля. — Ты не знаешь, с кем связываешься.       — Ну так расскажи мне! — Намгю перенимает его интонацию, тоже становясь громче и наглее. Концепция иерархии по возрасту его никогда не волновала – он её не принимал и делал всё, чтобы показать как она ему претит. Даже с преподами не церемонился и уважал только, если видел уважение в ответ. Само собой, получал по заднице и бесконечно имел проблемы с с деканатом, зато оставался верен себе. — Неужели ты думаешь, что я откажусь от тебя по щелчку?       — Да, откажешься! — давит из себя Субон, задыхаясь на гласных. Он вроде как не на шутку злится, но не может при этом перестать плакать. — Не потому, что ты плохой друг. А потому, что я плохая компания. Ю ноу?       — Как будто у меня своей головы на плечах нет! Я, вроде как, сам могу смотреть на свой круг общения и оценивать его, придурок ты.       Субон думает над этими словами какое-то время. Сначала они кажутся тупыми и не имеющими логики, но потом он начинает что-то в этом видеть.       А ещё ему одновременно нравится и не нравится идея о том, что ему не нужно так печься о Намгю. Типа? Субону бы хотелось, но, может не настолько сильно...или...       — Люди временами делают полное говно. Все. Но, знаешь, даже у Ли Сын Мана были искренние фанаты. У всех так или иначе есть право на своё место.       Субон уверен, что Намгю говорит это всё просто потому, что не думает, что у того действительно есть для сокрытия что-то серьёзное. Вероятно, он думал о каких-то проблемах с самооценкой или неприятием себя, может быть о том, что Субон занимался буллингом в школе, но дела ведь были гораздо хуже.       И теперь Субона мажет от непреодолимого желания доказать Намгю, как тот не прав.       — Да я просто врал тебе всё это время.       Субон хочет быть выпотрошенным прямо сейчас. Истощённым до «не могу». Ему нужно быть наказанным и избитым, избитым морально, физически – не важно, и его пьянит и ведёт от мысли, что он может получить это прямо сейчас.       — Я юзаю, Намгю. И купил диплом. И я врал, когда говорил тебе про любые мои планы на будущее: за меня решили всё, даже мою свадьбу. И я не хочу больше просыпаться ни завтра, ни послезавтра, ни в следующей жизни, Намгю, — от слёз у Субона начинает болеть голова, першит горло, в ноль сдуваются лёгкие. А он всё не может прекратить рыдать.       И говорить. Он говорит вообще первое, что приходит на ум, не церемонясь и не думая, потому что он, кажется, уже не тут. Он плачет в руках единственного человека, котрому хотел доверять, с манией оголодавшей псины ждёт пока тот не уничтожит его морально, и это определённо точно конец его личности. Определённо точно всё происходящее – сюрреализм, и у Таноса просто глюки. Может он всё-таки отказал Намгю и добрался до дома за экстези?       Да и собственная голова Субону кажется воздушным шаром, а реальность вокруг – каким-то сокращающимся пульсирующим кубом. Не совсем похоже на то, что Субон видел раньше, но приход на приход не приходится, да? Тем более, что его диллер – культурист, готовящий все свои наркоманские шедевры самостоятельно, на глаз. Каждая партия – новое «детище», как он сам говорил, не похожее ни на что. Блядски ненадёжно, но гораздо дешевле чем у аналогов.       Субону и так часто снился Намгю. Ну.. по разным причинам. Немудрено, что однажды он появится и в его трипе. Субон решает воспользоваться этим.       — Я, блять, врал всем вокруг. Я всем пиздел и везде проебался.       Поэтому он говорит, задыхаясь от слёз и соплей, потому что пока он под таблеткой, ничего не имеет смысла до ближайшего утра.

𝇃𝇂𝇁 💧⃤ ...

      Из-за яркого света открывать глаза больно настолько, что пробирает до мозга. Субон шипит и трёт веки со всей силы, пытаясь одновременно с этим поднять свою тушу в вертикальное положение. Это даётся с удивительной лёгкостью.       Первое, что ощущает Субон – под его задом поверхность слишком мягкая. Не похожа ни на общажную койку, ни на пол, на котором Субон планировал себя, по обычаю, найти. Он резко оборачивается по сторонам, вдруг понимая, что всё вокруг разительно отличается от его общежития. Да и начать можно было с того, что Субон ожидал, вообще-то, проснуться под унитазом или около того, но не в...       Боже, это что, комната Намгю?       Впрочем, Субон не успевает как-либо отреагировать на происходящее, потому что его больше пугает оказывающийся перед носом стакан воды. Вздрагивая, он прослеживает руку, держащую этот стакан, и натыкается на самого Намгю. Тот обеспокоенно заглядывает ему в лицо.       Субон моментально переключается с шока на то, какой же Намгю милый.       — Попей. Тут ещё какие-то витаминки, магний, а, цц – ну что-то такое, мне в аптеке посоветовали. У тебя походу была истерика, а потом ты вырубился. Я обосрался, что эт нервный срыв, и сходил на всякий.       Субон пить не хочет, но стакан принимает.       В комнате светло, может, сейчас около полудня, но с окна не доносится ни звука. Всё-таки квартира Намгю действительно была сокровищем – такие тихие и уютные районы в Сеуле встретишь едва ли.       Намгю садится на край кровати и молчит. Субон смотрит ему в спину. Свет с окна трогает Намгю за футболку, натягивая её на чужих позвонках, шекочет парня по ушам, но тот остаётся неподвижен.       И отчего-то всё это кажется таким неловким. Даже не потому, что Субон походу только что рыдал как последняя тварь перед богом, а просто. Просто неловко. Как будто что-то не так.       — Ты вчера... — вдруг начинает Намгю. Так тихо, что едва можно услышать. — Когда ты ну..       Субон, сидя, чуть наклоняется к нему, чтобы расслышать, смотрит на его руки в покрывале. Шорох одеяла при этом кажется гораздо громче чужого голоса. Намгю резко и громко выдыхает.       — Вчера, когда ты плакал, ты сказал, что я нравлюсь тебе.       Ба.       Субон поднимает глаза. Намгю всё ещё сидит к нему спиной, чёлка закрывает лицо – не понять, что он думает. А вот у Субона чуть жизнь не отрезается.       Мало того, что он, оказывается, в самом деле невесть сколько рыдал как маленькая девчонка, так ещё и в процессе выпалил всё, что можно и нельзя.       Он планировал вообще-то ни за что не говорить Намгю о своих чувствах и вообще только два месяца назад научился не ревновать его так сильно (предполагалось, что следующим этапом будет разлюбить). Иначе ему приходилось скуривать по четыре сигареты за раз – по две одновременно – лишь бы чуть отлегло. Сейчас достаточно было пары тяг одноразки.       Намгю был больной обсессией Субона, потому что Субон знал, что никогда не получит его.       Отец всегда говорил, что таких надо убивать. Что делал бы это сам, если бы только на лбу у них было написано, если бы только знал кто. Что «не дай бог ты будешь таким!» и «бог всех их покарает!». И в детстве Субон искренне верил отцу, но чем больше выходил в люди, тем больше он узнавал про мир. И про себя. И про то, что его маниакальное желание дружить с одним парнем из класса было на самом деле не просто желанием дружить.       А ещё Субону так же достаточно чётко стало понятно, что его отец – не единственный человек с таким мнением. Поэтому он намеренно не говорил об этой теме с Намгю, либо пытался съехать с неё, как только что-то начинало литься в эту степь. Он не хотел бы знать о том, что Намгю мог бы осуждать или опасаться его за это, но гораздо хуже было бы узнать другое.       Если бы Субон услышал от него, что ему не нравятся парни, но они всё равно могут дружить, это точно стало бы концом его света. Это как.. как будто ему не дали даже попытаться. Сказали бы пробежать эстафету, но исключили прямо перед ней за цвет шнурков на кроссовках. Пригласили бы на тусовку, но сказали бы время на день позже. Как иметь билет на отправку 25.01 в 03:41 и в 8 утра того же дня осознать, где проебался.       Поэтому он заранее решил не пытаться. Просто не думать, просто не делать. Даже если бы Намгю имел чувства к мужчинам, ему точно не нужен бы был Субон. Да и он не представлял, как будет выпутываться из проблем с семьёй. А если отец сбредит настолько, что реально убьёт и его, и Намгю?       — Скажи это ещё раз, Субон. Если это правда, скажи это ещё раз.       Намгю не поворачивается, но его плечи ощутимо напрягаются. Его голос тихий, но такой.. расстроенный, кажется. Но если бы Намгю было противно, почему он не выпнул Таноса из квартиры? Не постелил ему на диване, а отнёс на свою кровать?        — Я.. — гаркает Субон. И больше ему сказать нечего. Что вообще делать в такой ситуации? Он мог бы признаться, но мог бы он вынести последствия? Мысли снова сводятся только к таблеткам и желанию скурить что-то крепкое, лишь бы отсрочить момент принятия решения, и, сука, как же это всё...       Молчание затягивается на непозволительно долгое время. Вся спина Субона пропитывается влагой. Печёт виски.       Намгю качается из стороны в сторону пару раз, тихо пролепетав «пупупу» и встаёт с кровати. Он улыбается Субону как-то стыдливо и грустно.       — Я пойду поставлю чай.       Субон дёргается с кровати в ту же секунду.       — Намгю! Бля, подожди. Я просто.. Фак.       — Всё нормально, я понимаю, что было вчера, ты не..       Субон хватается в него и обнимает так крепко, что даже сам пугается того, что может Намгю сломать. Вжимается в его плечо виском, как в икону и молчит.       Он пытается вспомнить, что именно говорил вчера и как может вырулить в ситуации сейчас, но всё это перебивает осознание того, как непривычно ощущается вот это всё. Быть настолько близко человеком. Быть настолько близко с Намгю. Мурашки по коже заставляют дышать только через раз. Это приятно. От этого не хочется отказываться.       Намгю не издаёт ни звука и, кажется, даже не дышит. Субон смотрит на его сжатые кулаки. Молчать становится всё тяжелее.       — Нет, не уходи, пожалуйста, — ему плевать, как жалобно он теперь звучит. Ему даже почти плевать на тот факт, что он уснул в квартире лучшего друга из-за того, что долго рыдал на его руках. Это всё так не важно, потому что сейчас Субон как будто в сантиметре от самой своей большой хотелки. — Ты нравишься. Ты мне очень нравишься. Фак, так сильно и так долго. Просто я..       — Боялся, что это невзаимно или что твой отец меня убьёт.       — Да, — Субон не удивляется тому, как точно за него договаривает Намгю. Может, он сам и не помнит, что было вчера, но Намгю, видимо, точно был там и душой и телом. И, то, как он, оказывается, внимательно его слушал очень греет в области диафрагмы.       — Мне плевать на всё это. Твой отец жалкий придурок, он ничего никому не сделает, — Намгю снова говорит своим напускно-холодным, командным голосом. Субон, вообще-то, в такие моменты готов перед ним собачкой прыгать. — И если ты прямо сейчас найдёшь смелости посмотреть мне в глаза и сказать, что я тебе нравлюсь, мы начнём встречаться хоть прямо сейчас. А я сделаю всё, чтобы помочь тебе сбежать из этого кошмара.       Субон поднимает свою голову, впираясь глазами прямо в глаза Намгю и только открывает рот, чтобы начать говорить, как Намгю кладёт ладони на его щёки.       — Ты мне тоже очень нравишься.       И касается его губ своими.       Касание такое ненавязчивое, но настолько участное и ощутимое, что стирает грань мироощущения. Губы Намгю тёплые и сухие, и Субон еле борется с желанием коснуться их языком.       Намгю целует его недолго, совсем чуть-чуть, и когда он отстраняется, Субону кажется, что это всё на один-последний раз. Это пугает до истерики в висках.       Он осторожно перехватывает его за ладони, не давая отойти дальше, и чуть тянет на себя в несмелой попытке попросить о повторном касании. Намгю всё понимает, но всё равно не целует снова:       — Мне тоже очень понравилось тебя целовать, но тебе не кажется, что нам стоит сначала немного поговорить?

𝇃𝇂𝇁 💦⃤ ...

      Субон никогда не краснел настолько сильно.       Когда Субон кинулся на Намгю, он не думал о последствиях. Ему так долго хотелось заполучить конкретно этого человека, что простой намёк на зелёный свет сорвал ему все тормоза. Намгю хотелось обладать, Намгю хотелось принадлежать, хотелось что угодно – лишь бы почувствовать взаимность, лишь бы почувствовать, что он тоже его выбрал.       Результат это собственничества Субона или просто излишняя импульсивность, но сейчас он лежал с Намгю на одной кровати с вполне конкретной целью. А ещё Субон получил то, что хотел – Намгю теперь был к нему так близко, что при определённых позах он даже ощущал его биение сердца своим. И Субон в самом деле счастлив, просто..       Просто Намгю слишком медлителен и нежен. Намгю слишком медлителен и нежен, и Субон в этом всём не может найти места для себя.       Морская рыба ведь не будет пытаться выжить в пресной речной воде, да? Как Намгю вообще согласился на это?       — Я могу зайти дальше?       Должен ли Субон ответить «нет»?       Но он не хочет останавливаться. И если Намгю действительно река, то он, будь Субон хоть громадным китом, предпочтёт умереть здесь, чем жить там, где получается.       Это тяжело и давит со всех сторон, вяжет ноги, заламывает руки. Нежность в жизни Субона всегда означала только то, что скоро ему придётся за неё получить. Что Субон точно сделает что-то не так, ну, если не сделал уже.       Мысль о том, что Намгю в любой момент может ударить его или прогнать, вызывала слишком большой диссонанс, но вместе с тем всё равно казалась слишком реализуемой. Так и должно было быть, иначе бы всё это не имело никакого смысла, так? Без кнута не будет и канчжона.       Субон вздрагивает, потому что Намгю перестаёт его целовать (хотя и продолжает гладить), потому что, кажется, его большой извращённый кошмар начинает сбываться. Да, определённо. Сейчас он наконец получит от Намгю порцию унижений и насмешек. Давно пора. Но Намгю просто спрашивает:       — О чём думаешь? — и это звучит приветливо и заинтересовано.       За каждым новым мягким касанием Намгю шло новое, такое же мягкое, и ничего совсем не менялось. Вроде как, это должно было дать ситуации предсказуемости, но Субону всё оттого казалось только непредсказуемее. Почему Намгю такой нежный. Почему Намгю сейчас с ним.       Разве после вчерашнего он не должен был отказаться от Субона?       — Я не понимаю, — выпаливает он, тут же сжимаясь каждой клеточкой своего существа. По внутренней стороне плеч проступает холодный пот, неприятно сводит лопатки. Это слишком... слишком откровенно что ли. Субон одет в несколько слоев одежды, но теперь чувствует себя абсолютно голым. Субон думает о таблетке под подушкой дома. — Я боюсь.       — Чего-то конкретного или..?       — Что я ошибусь. Что помешаюсь тебе. Ну типа ещё больше.       — Помешаешь?       — Да, и ты бы, ну... Блядство какое, Намгю, я так не могу.       — Хорошо, я понял, – Намгю наклоняется к нему очень близко, их подбородки касаются друг друга: Субон чувствует, что колет своей щетиной Намгю и хочет извиниться, но тот даже не дёргается. Только долго-долго смотрит ему в глаза. — Ну-ка помешай мне.       — А?       — Ну ты же говоришь о страхе ошибиться. Что представляешь ошибкой? Сделай это. Не обязательно сейчас, если хочешь убедиться в честности моей реакции, но...       — Да дело ведь не в этом. Ты может не покажешь, что тебе неприятно, но впечатление обо мне поменяется.       Мысли о том, что Субон мог бы что-то не знать или не уметь, чего-то не смочь, действительно убийственны. Настолько, что его начинает от этого тошнить.       Намгю садится на пятки.       — Нет, ты слишком много думаешь. Это твой первый раз, да?       Он заглядывает ему в глаза своими, кошачьими, доверчивыми. Они блестят как глянцевые-глянцевые бусины и напоминают что-то наивное и доброе. Субон смотрит прямо в них и впервые в жизни не ощущает на дне чужого взгляда даже мимолётного осуждения.       — Я здесь не за картинками из сценарного порно, знаешь. Я, вообще-то, просто тебя хочу.       Намгю говорит это так легко, словно в этом и нет ничего такого. Словно хотеть Субона нормально. Субон в это не верит.       Намгю продолжает:       — Какая разница, что ты будешь делать? Я думаю, что наоборот полюблю это именно потому, что это будешь делать ты.       Это слишком хорошо звучит. А ещё это звучит из уст Намгю. Очень красивого, открытого и честного Намгю. Всё не может быть настолько хорошо.       — И не буду скрывать, но я надеюсь, что это взаимно.       Боже.       Намгю гладит его от ключиц до паха, выцеловывает щёки, ластится и трётся, подставляясь под чужие прикосновения. Танос отдаёт их не так много – особенно если сравнивать с гипертактильностью Намгю, но и чувствует, что делает это из самого искреннего желания тоже трогать Намгю. Не в ответ. Трогать как того, кто позволяет, трогать как того, кого хочется, трогать как того, кем хочется обладать.       Это страшно и непривычно, и ладони покалывает холодом напряжения, но Намгю от его касаний выглядит таким залюбленным и счастливым – Танос пробует ещё и ещё, касается здесь, гладит там, и везде это так хорошо ощущается, что заставляет поджимать пальцы на ногах. Таносу хочется быть ближе.       Когда Намгю скидывает с себя футболку и тянется к нему, чтобы сделать с ним то же, Таносу перестаёт хватать воздуха. Кажется, он задыхается.       Он поднимает руки и предвкушение касаний их тел напрямую хлещет кипятком по низу живота. Танос думает о том, что хочет Намгю сожрать.       Но Намгю, только что целовавший его так, будто хоть ураган начнись – не отпустит, тормозит и с беспокойством вскидывает голову. Блестящие волосы выпадают из-за ушей. Танос смотрит вниз, и тоже с беспокойством поднимает взгляд.       Угу, секс ведь гораздо больше, чем потираться друг о друга, чем просто гладить и целовать. Таносу здесь придётся всю душу вывернуть – вывернуть и то, что всё его тело не имеет большого эстетического значения. И помимо нездоровой худобы из-за недоеданий и дёшевой наркоты, оно было испорчено и чёртовыми вздутыми шрамами от многолетних побоев его предков.       — Я, — начинает Субон, щёки его краснее пасты из аджики, но Намгю перебивает его сразу:       — Всё в порядке. Имею в виду.. Я просто хотел спросить, кто сделал это с тобой, но вспомнил сам.       Его обнимают поперёк тела и валят на кровать чуть вбок. Глаза – в глаза.       — Мне просто жаль, что чтобы любить меня, тебе приходится мириться с кучей «но», — шмыгает Субон. — Я хотел быть тем человеком, который поддерживает, а не тем, кто нуждается в этом.       — Почему ты решил, что это «но». Да и где эта оставшаяся «куча»?       Намгю ведёт по его спине ладонями, гладит так нежно, но Субон чувствует только то, как чужие пальцы цепляются за каждый его шрам.       Это мерзко. Субону мерзко от себя и от того, что он позволял с собой так поступать. Он был унизительно слаб и эта мысль жжёт ему по скулам и ушам – потому что, боже, он правда думал что будет защищать кого-то, быть мужской фигурой и опорой, когда сам буквально в шрамах от побоев собственного отца? Как ему совести хватило налепить на себя образ успешного бэд боя?       — М? Так что там за «куча но»? — лукаво тянет Намгю, зацеловывая ключицы Субона.       — Я неудачник.       — Субъективно.       — У меня нет собственного мнения и целей, я умею только притворяться быть кем-то.       — Тебе просто не дали найти себя.       — Я буквально наркоман, Намгю.       — Но ты сказал, что начал употреблять ещё до нашего знакомства, а я всё равно влюбился в тебя, — Намгю разворачивает Субона на спину и садится рядом. — А ещё я различаю периоды, когда ты юзаешь. Раньше не мог сказать точно, с чем связаны изменения в поведении, но теперь понимаю, ага.       Субон почти оскорбляется. Это Намгю настолько не придаёт значения конкретно его проблеме, или не видит ничего такого в наркотиках в целом? Почему он так спокоен? Оба варианта пугают до усрачки.       — И.. это что, всё?       Намгю отрывается от разглядывания чужого тела и поднимает голову.       — Ты о чём?       — Ты просто смиришься с тем, что я зависимый нестабильный лжец? — цепляется Субон.       — Конечно нет, — и спокойный голос Намгю на секунду проступает возмущением. — Но я же не буду ставить на тебе крест из-за этого. Как будто у тебя может быть только одна попытка за жизнь.       Субон чувствует, как в воздухе клочками копится напряжение, но теперь совсем не то, которое заставило их обоих оказаться полураздетыми в кровати Намгю. Теперь он думает не о парне перед собой и о том, как сильно ему хочется иметь у себя его следы и метки, а о том, как холодно ему без своей кофты. Ему даже становится жаль, что он начал всё это.       Намгю встряхтвает головой и тихо прокашливается. А потом смотрит на Субона очень серьёзно:       — Если ты хочешь знать: меня не смущает ничего, кроме твоей зависимости. Но я же знаю тебя. И знаю, что ты не стал бы заниматься таким просто от скуки. Моя мама всегда говорила, что на любви можно построить всё, и я готов стараться ради тебя. Потому что знаю, что ты тоже постараешься.       А затем он снова целует его, но гораздо мягче и медленнее, чем за пару минут до этого. Удивительно, как мало времени должно пройти, чтобы напрочь сдуть даже самое эйфорическое возбуждение.       — Я сейчас хочу, чтобы ты забыл обо всём, о чём думал до этого, — Намгю гладит его от груди до плеч. — И вообще, начни думать над настоящим и будущим, потому что их ты ещё можешь изменить.       Субон осмысляет происходящее одно ничтожное мгновение, прежде чем обхватывает Намгю за талию и заставляет его упасть на себя. Не ради трения или прибавки процессу скорости: просто чувствовать вес другого человека на себе оказывается чертовски приятно. И Намгю обнимать приятно.       Намгю ласковый и тёплый, а ещё трогает Субона так осторожно, что он даже начинает всерьёз думать о собственной ценности для него. Намгю в принципе делает всё то, о чем Субон тайно мечтал годами, и Субон понятия не имеет, это Намгю настолько хорошо его понимает или это та норма, которой обычно придерживаются люди.       Тем не менее, Субон очень скоро снова чувствует в груди то сладостное жжение, требующее внимания и подчинения. Своего, чужого – не важно, Субон смотрел на Намгю над ним и думал, что согласен с этим человеком на всё. Захочет он быть сверху или снизу, захочет прекратить или стать грубее, Субон примет от него всё. Это ощущалось как начало зависимости, но пугало гораздо меньше.       В моменте Намгю улыбается ему, и тогда Субон понимает, почему: потому что сейчас он не чувствует себя таким одиноким и мерзким, как каждый вечер, когда между его зубами отказывалась какая-нибудь опьяняющая дрянь, а в груди всё больше тянуло чувство пустоты.       Намгю целует его так, как будто не целовал никого лучше, гладит так, как будто не трогал никого приятнее, говорит о субоновой красоте и хвалит его за всё, даже за излишнюю громкость. Субон чувствует, как горит, но горит медленно и тихо. Огонь внутри рёбер греет его, а не пытается сжечь и уничтожить. Субон чувствует, как быстро бьётся сердце Намгю.       — Итак, начнём с начала: готов заняться со мной сексом? Имею в виду, подрочить друг другу тоже достаточно приятно и..       Субон кивает ещё до того, как дослушивает вопрос, но с силой хватает чужое запястье. Намгю всё понимает и даёт ему время, свободной рукой поглаживая Субона по бёдру, чтобы показать что он готов ждать сколько потребуется.       — Давай поговорим о процессе. Если ты будешь знать, чего ожидать, тебе станет.. легче? М, сегодня ты хотел бы принимать сам или чтобы принимал я?       — У меня нет опыта, так что.. Типа было бы круто сначала посмотреть.       — Всё в порядке, я могу направлять тебя.       Субон краснеет слишком сильно. Ему тяжело признаться сразу двум людям в том, как сильно на самом деле он хочет прогнуться под Намгю. Хочется, чтобы Намгю обладал им. Он мешкается с ответом.       — Хорошо, я понял. Свет?       — Что?       — Мы можем выключить его, если тебе так будет комфортнее. Ну, знаешь, все расслабляются в разной обстановке, а у тебя это первый раз и..       — Не выключай. Я хотел бы видеть тебя. Себя на тебе.       — Окей. Окей, — Намгю резко опускает голову, улыбаясь с языком, прежде чем продолжить. — В одежде или без?       — Без.       — Тебе нравится когда с тобой очень ласковы или грубы?       — Без разницы. Я знаю, что ты не сделаешь мне больно.       Намгю немного прогружается, а после мягко проводит пальцами по его тазовым косточкам и вытягивает Субона в поцелуй. Через мгновение Субон чувствует, как джинсы и бельё соскальзывают с его ног.       Воздух в комнате достаточно разгоряченный, чтобы ему не пришлось дёргаться от контраста температур, но он всё равно немного подтягивает колени к себе в смущении. Потому что под тем взглядом Намгю, что опрокинулся на него в эту секунду, трудно было держаться кирпичом.       Субон почувствовал, что был и остаётся совсем не одиноким в своём желании обладать партнёром. В глазах Намгю голода, желания и восхищения настолько много, что зрачки стеклянеют от их плотности.       Он не уверен, какая именно его часть вызвала такую реакцию, но чувствует зависть от того, что не может так же посмотреть на Намгю. Он поднимается, в желании снять с того низ тоже, но Намгю перехватывает его запястья и снова опрокидывает на кровать.       — Хочешь посмотреть, да? Подожди, но я сам ещё не налюбовался тобой.       Он опускается ниже, тычется поцелуями у пупка, у коленок, на внутренней стороне бёдер, Субон чувствует опасную близость чужого дыхания около своего члена и не успевает обидеться на то, как его обломали.       — Слева от тебя, верхний ящик. Кинь мне смазку.       Едва Субон успевает открыть ящик, как Намгю берёт его в рот — и это заставляет абсолютно блядски простонать.       — Намгю!       Намгю отзывается невинным взглядом снизу вверх.       Субону кажется, что возбудиться сильнее просто нельзя, но Намгю начинает двигаться, и ему становится просто невозможно. Он выгибается и напрягается весь, не в силах пошевелиться, потому что этого внезапно оказывается достаточно много, чтобы подвести его к краю.       Субон иронично вспоминает свои переживания о том, что Намгю не может оказаться геем. Намгю двигается быстро, результативно, позволяя толкаться в него как нравится, помогает себе руками и, боги, как он вообще это делает?       Но как только Субон думает о том, что он очень близок, Намгю отрывается и самым непричастными к толькошнему преступлению голосом говорит:       — Так что там, нашёл смазку?       Субон швыряет флакон в него.       — Ты подонок, знал?       — Угу-у, — тянет Намгю, надрачивая ему одной рукой так медленно и испытывающе, одним только видом открыто заявляя о том, как ему не жаль.       В конце концов он отрывается от Субона совсем, чтобы подхватить смазку и подушку, которую пихает Субону под поясницу.       Те 15 секунд, что Субон проводит без участного присутствия Намгю над ним, кажутся ему настоящей пыткой.       — Давай так, если тебе будет больно, неприятно, странно или ещё как-то, то ты сразу мне об этом говоришь, — Намгю кладет руку на внутреннюю часть его бедра, отводя то в сторону. — Это всё не обязательно сбудется, но это важно, чтобы я понимал, как мне о тебе позаботиться в текущую секунду, ладно?       — Окей, — Субон показывает Намгю знак писа и улыбается вроде ему же, но на деле больше старается подбодрить себя. Он доверяет Намгю, но не доверяет себе. Он даже предположить не может, как он поведёт себя, когда, ну...       — Окей, погнали. Расслабься для меня, ладно? Никакого напряжения ниже пупка.       Намгю ложится между его ног, снова обхватывает губами его член, но в этот раз не двигается, только посасывает головку. Субон фокусируется на этом, сжимает в кулаках покрывало.       Он осознаёт, что его уже растягивали только тогда, когда Намгю добавляет второй палец. Смазку подливает из флакона – она не успевает достаточно нагреться, так что палец ощущается более инородно и тянуще. Не больно, просто странно. Субон делает тяжёлый вдох.       Намгю сразу же замедляется. Пальцы двигаются ещё плавнее, он плотнее насаживается ртом на его член.       Субон молчит, потому что искренне не привык делать что-то кроме немой терпёжки – даже если внутри он бесконечно рад – но видит взгляд Намгю: взгляд полный нужды и испуга. Намгю ведь просил говорить с ним.       — Всё в порядке.. я типа... чувствую себя хорошо, — Субон тянет руку к голове Намгю и нежно перебирает волосы на его виске. — А ты?       Взгляд Намгю моментально изменяется: глаза расплываются прищуром, как у довольного-довольного кота.       В целом всё правда хорошо, Субон привыкает к движениям Намгю, к его теплу и руке, гладящей его по животу. Пока тот не трогает внутри что-то, заставляющее всё вокруг сжаться до точки.       Намгю сразу же перехватывает руку Субона у своего виска и переплетает с ним пальцы. А потом добавляет ещё палец и начинает качать головой.       — Намгх..       Субон сжимает чужую руку как последний спасательный круг, изо всех сил сдерживая собственные стоны.       Намгю выпускает его изо рта, подтягивается, чтобы поцеловать Субона так напористо, что тот не замечает, как их замок рук расцепляется.       Намгю продолжает гладить его пальцами, но теперь надрачивает ему в такт толчкам.       Он подводит его к краю, но снова замедляется, и раз за разом повторяет это – до тех пока Субон не хватается в его руку, смотря самым злым взглядом, который только у него получилось скорчить при условии постоянного давления на простату и дурацкого взгляда Намгю.       Субону кажется, что он уже взорваться готов.       — Ладно, ладно, прости. Но это было нужно, — Намгю достаёт из Субона пальцы, и он требующе хнычет. Чувство пустоты теперь ощущалось слишком остро. — Потом отблагодаришь меня своими стонами, милашка.       Намгю не без труда игнорирует все недовольные вздохи и взгляды, тянется через Субона в тот же злоебучий ящик, и Субон в отместку кусает его чуть выше груди. Тот ожидает услышать что-то вроде писка или недовольного матного крика, но Намгю только склоняется лбом в подушку рядом с головой Субона и сдавленно стонет.       — Пиздец, боже. Это было близко..       Субон решает запомнить это на потом – просто потому, что сейчас все силы ушли на то, чтобы не кончить. Не кончить от этого чертового стона Намгю.       Ему впервые за жизнь настолько сильно жаль, что он не имеет вообще никакого опыта в подобном и не может прямо сейчас выбить из Намгю столько же звуков, сколько тот добился от него. Он ничего красивее и горячее ещё не слышал.       Намгю возвращается на место с уже надетым презервативом.       Он целует Субона в шею, под челюстью и входит. Натяжение теперь кажется гораздо более значительным: Субон выгибается и ему самому кажется, что это больше похоже на попытку сбежать.       Намгю переплетает с ним пальцы одной руки, поочередно целует костяшки, переключается на щёки, гладит живот и бока.       — Расслабься, ладно? Я знаю, что это сложно, но постараешься для меня?       Субон с тяжёлым стоном откидывает голову на подушку. Дышать получается через раз, лёгкие не готовы расправляться и двигать рёбра, нос забивается всхлипами.       Ещё голову кружит ощущением того, как всё происходящее нереально и сюрреалистично. Но вот это уже не от боли, а скорее от осознания, что он действительно занимается сексом с Намгю.       В смысле... С Намгю. С Намгю, по которому иссыхал больше года, с Намгю, которого уже планировал отпустить, с Намгю, который так поддерживал каждый подкат Субона к девушкам, что он точно не мог оказаться хотя бы немножко геем.       Но сейчас Намгю прямо в нём и божеее...       В какой-то момент всё движение на постели прекращается. Субон смотрит вниз и осознаёт, что Намгю вошёл до конца. Он чуть ёрзает, совершенно случайно, но Намгю снова стонет так, что Субон забывает про всё, что думал до этого.       Ему уже больше не больно, дышится тоже хорошо, да плевать в общем-то – он хочет, чтобы Намгю двигался. Он хочет, чтобы его голос тоже срывался, он хочет, чтобы тот тоже был громким, Субон тоже хочет видеть, что Намгю с ним хорошо.       Он не знает, как попросить об этом, поэтому как-то интуитивно подмахивает бёдрами и надеется, что его намёк будет понят.       — Уже? — Намгю вскидывает брови.       Субон кивает, закусывая губу.       Намгю быстро целует его в ключицу и выпрямляется совсем. Одна нога Субона закидывается ему на талию: Намгю чуть поглаживает его по бедру и на пробу качает бёдрами, следя за реакцией.       Сначала до Субона доходит звук хлюпающей смазки, и только потом собственный стон. И это так высоко, что... Джи-изус.       — Порядок?       — Донт стап.       Намгю быстро устанавливает определённый темп и придерживается его до устрашающего чётко. Это не быстро, словно Намгю хочет просто дать им почувствовать друг друга. Субон смотрит, как красиво вздуваются вены на чужих руках, как живот Намгю напрягается и проступает мышцами, как широко на вдохах раскрывается его грудь. Боже, он хочет пропасть здесь навсегда.       — Хочешь чуть быстрее?       Субон сильнее ёрзает в ответ, потому что, блядство, да, он хочет до бешенства. Потому что ему нужен весь Намгю. Он тянет его на себя, чтобы снова поцеловать, и чувствует как тот улыбается ему в поцелуй.       — Ещё..       Намгю бесконечно гладит его по голове, по скуле, по рёбрам и продолжает хвалить.       — Вот так, да. Так хорошо. Ты такой хороший. Посмотри.       Он проводит кончиками пальцев вдоль позвоночника, давит на головку другой рукой, и Субон хнычет незнакомым для себя голосом. Вообще все звуки, которые он издаёт последний час, кажутся ему странными и неестественными, и он прячется от них в чужом плече. Его выгибает от ощущений, его ломает от того, что он снова хочет плакать и слёзы действительно текут по его щекам.       Намгю заземляюще гладит его по бокам, плетёт с ним пальцы и ласково воркует о том, какой он красивый. Субон чувствует его везде и от этого сносит крышу, кажется, круче, чем от экстези.       Субон ненавидит громкие слова о чувствах, Субон всегда пропускает всё через гиперболизацию и иронию, но сейчас, находясь в объятиях Намгю, ему хочется сказать те слова, которых он как огня боялся всю свою жизнь. Язык не ворочается.       Субон надеется, что Намгю его поймёт.       — Я так хотел быть с тобой. Пожалуйста, скажи, что это взаимно.