Кусочки синусоиды

Первый поцелуй всегда прощальный.

***

Сорок дней, благородно выделенные мной же, не имели и капли смысла.

Сырая земля отпечаталась на штанинах Славы. Подняв его за плечи, я, придерживая его голову, принялся разглядывать его уставшее лицо, чтобы запечатлеть в памяти момент. Любуясь им, словно в последний раз, я целомудренно, почти по-братски поцеловал его. А затем и вовсе сцеловывал от чего-то соленые дорожки дождя с его лица. Я боязливо вышагивал по лужам. — Они знают? Видели? — Что ты сбежал? — Получив мой молчаливый кивок, он ответил. — Знают. Записку не видели. Остановившись почти у выхода из парка, я отвернулся от Славы. — Тогда я точно не хочу возвращаться. Что уж говорить, будто кому-то были интересны мои протесты. Слава игнорировал мои слова, подхватывая мою руку, чтобы почти волочить меня до общаги. По пути он предложил мне раскурить его чапман, на что я достал пачку парламента. Уже в блоке меня встретили три осуждающих взгляда. С этим же осуждением пролетали дни, недели. Я превратился в неприятного призрака прошлого. Мучительное ожидание судного дня грузило. Не согревали ни слои одеял, ни сонные объятия Славы. Иногда он звал меня вместе спать, обнимая бесконечными руками. Было стыдно засыпать, стыдно просыпаться. Я был отвергнут обществом. Все же, моя надтреснувшая скорлупка разломилась с позором. В первую неделю я продал свой велик. Конечно, в тайне от Славы. Точнее, конечно, не в тайне. Считалось ли ложью то, что я просто не упоминал этот момент? Да и сказать, что я его продал — ничего не сказать. Скорее, обменял. Думаю, и так понятно, на что. Слава все эти дни периодически звал меня проехаться, чтобы разгрузиться. В какой-то момент он все же не выдержал и, поволок меня к хранилищу. — А где велик? — Слава всматривался во мрак помещения. — Я его что-то не вижу. Не могли же спиздить. — Никто не пиздил его. — А что с ним тогда? Я молчал, противясь самому себе. — Амир? — Слава, не поспевая переваривать поступающий град осознания, продолжал греть во взгляде надежду. — Да продал я его. Все равно он мне не сдался. Тогда Слава молча вышел. Вышел сначала из хранилища, а затем и из общаги. И вернулся он под самый вечер с этим несчастным великом и со сбитыми костяшками. — Еще с Витей увижу — сделаю то же самое с тобой, — Кровавые отпечатки на белоснежной футболке резали глаза, от чего ладони сами собой поползли в сторону лица, чтобы оттереть отпечатавшуюся кровь на подкорке. — Что ты с ним сделал? — Нервные смешки стройными рядами выходили. — Оставил отдыхать. Чувак уже был в слюни, когда я приехал… — Он продолжал описывать действо сквозь мой смех. Слава уже давно привыкшей к этой реакции, потому не прерывался. — Пусть отдохнет. Впрочем, смеялся не я один. Тени, падавшие на стены, плавали по зеленым обоям, кривя рты в злобной усмешке. — Я сошел с ума, Слава, — Сквозь смех из моих глаз стекала горечь слез. Слава мне ничего не ответил, только молча показал на дверь, зазывая меня покурить. Отказаться было себе же дороже — оставаться в комнате с мельтешащими вокруг тенями казалось очень уж страшным. Мой двойник все чаще и чаще навещал меня, подкрадываясь сзади, шепча что-то на ухо. Мир вертелся вокруг меня на третьей космической, а голова плыла ежесекундно от многочисленного потока шепота и фантомных касаний. Пора зачетов была проебана. Где-то мне поставили автоматы, где-то мне удалось выехать за счет знаний и авторитета прошлого семестра. Витю мне все же удалось встретить на одном из зачетов. Тогда мы столкнулись у кабинета, выжидая своей очереди. Он грубо покосился на меня, какая-то крупица жалости пролетела у него в блике глаз. Заметив вдали коридора Славу, он спешно отвернулся от меня, и какая-то копившаяся волна вины ударила меня по голове грузным мешком. Слова сочувствия, сочившиеся из меня минуту назад, вдруг застряли в горле, вызывая рвоту в толчке универа. Я все ожидал своего дня. Ожидание перевалило за половину оставленного мне срока. Экзамены должны были начаться со дня на день, что действовало, как добавочный эффект к моей бессоннице. И не спал я отнюдь не из-за того, что готовился к предстоящей сессии. Часто приходилось притворяться спящим, чтобы не напарываться на Славину тревожность, от которой становилось стократно хуже. На четвертые сутки без сна, когда я почти поставил свой личный рекорд, тени начинали приобретать наиболее яркие очертания, преобразуюсь в четкую фигуру, а издаваемые стенами слова, наконец, составлялись в предложения. Тогда в ночи я поймал ниточки диалога. — Я не знаю, как ему сказать. Он и так крышей едет. Я боюсь, что это его окончательно поломает. — А зачем ему сейчас об этом знать? — Как-то некрасиво с моей стороны получается. Я ведь их обоих люблю. — Нельзя вот так взять и любить их обоих. В любом случае, выбирать придется. И в твоем — выбирать меньшее из двух зол. — Я никому не хочу делать больно. Не хочу никого убивать, понимаешь? — Мало ли, что ты хочешь, Слава. Но вот тебе мое видение: я думаю, что Амир не выберется из этой канавы. Конечно, здесь есть толика вины и Вити, но мы все тут понимаем, что это был его личный выбор. Так вот. Даже если и произойдёт какое-то чудо… В общем, бывших наркоманов не бывает, как показывает практика. Ты можешь не прислушиваться к моим словам, но... Диалог пропал за закрывшейся дверью. Сорока дней вдруг оказалось слишком много. Решение было принято: прервать цепочку событий, оборвать и нарушить обещание. Двадцать пятый день не принес ничего хорошего. В этот же день, дождавшись, когда все уйдут на пары, а Слава, как обычно, проведет выходной в скитаниях по ляжкам и пошлостям, я присел напротив пробковой доски, которую я все обещал себе заполнить в этом году. Отыскав остатки таблеток, я принялся их выдавливать на стол, оформляя полукруг. — Ничего, Славочка. Я облегчу тебе муки выбора. Выбирать тебе уж точно не придется. Касание рук о предплечья уже не пугает и не отвлекает от собственного замысла. — Могу с тобой поспорить, что ничего у тебя не выйдет, идиот, — От его пальцев по столу остаются выжженные вмятины. — На что спорим? — Сосредоточась на процессе, я трясущимися руками продолжал вырывать эллипсы из фольги. — На тебя. Не придав значения формулировке, я кивнул. — Да что же такое, даже и разбить некому, — С легким сарказмом выдохнул в макушку двойник, опираясь на мои плечи, пристально наблюдая за процессом. Нас прервал скрип ключа, вскрывавшего дверной проем. Слава, застывший в этом же проеме, оглядывал комнату: стол, на котором расплылась белая горсть пилюль, меня окаменевшего над этой горстью. Приступ зациклившегося момента вновь постиг мое времявосприятние, потому, в секунду вбирая в руку столько таблеток, сколько вместится, ковшом экскаватора я вкидываю их внутрь, краем глаза замечая, как материальная точка справа от меня подрывается, почти бежит в мою сторону. Бежит, подрывая меня со стула, и тащит к ванной. Я чуть ударяюсь о бортик лицом, от чего звон раздается то ли в голове, то ли в ушах. Гранатовые капли ударяются о пожелтевшую эмаль ванной, а два пальца, проникшие в рот, грубо надавливают на корень языка, скручивая желудок тугим узелком. Таблетки, успевшие только-только растворить оболочку, горстью сыпятся из меня, как конфеты из дешевых Новогодних подарков, мешаясь с жидкостями. Кровь все еще стекала с носа, когда пальцы покинули мой рот, а рука перестала придерживать меня. Рядом зазвучал кран, и кривые брызги коснулись правой стороны лица. Держаться о бортик ванной не было сил, и я опирался о нее лицом, от чего неприятно ныла скула. Звук бьющегося стекла заставляет перевести стеклянный взгляд наверх. — Как же ты меня заебал, Амир. Сколько же ты будешь трепать нам всем нервы? — Зеркальные куски купались в раковине, какие-то части упали к моим коленям. — Ты сам-то еще не устал устраивать этот цирк? Темная фигура заливалась в приступе истерического смеха, стоя надо мной, а я лишь улыбался, глядя на нее, понимая, что проиграл. — Ты еще и улыбаться тут будешь? Нездоровая привязка к боли больше не дарит облегчения и свободы. Скорее, теперь она ощущается, как самая настоящая, что аж до искр в глазах. Осколки с костяшек врезаются в скулу, от чего хочется скорее закрыться руками, дать отпор. Не остается сил ни на это, ни на то, чтобы остаться в сознании. Провалиться в черную пустоту — самый большой кошмар, из которого выходишь, будто за секунду. Тело немного немеет, когда я пытался встать с кровати. Руки все еще ощущаются, будто не свои. Со временем привыкаешь. Взгляд в прозрачные окна, за которыми тьма покрывала извилистые ветви пристанища. Пара шагов к зеркалу кажутся слишком уж легкими, чтобы быть правдой. На меня смотрят две пропасти с ужасающей улыбкой, пробирающей до дрожи. И хочется отступить назад, хочется дернуться. Руки прикованы к раковине, а голова все так же неотрывно смотрит мне в глаза. — Я же говорил тебе — занавесь зеркала, а то чего похуже увидишь. Губы сомкнуты, и голос провалился глубоко в легкие. — Ты проиграл, Амир. А у нас с тобой был уговор. Теперь не существует тебя. Теперь ты моя тень, — Солома, набивавшая голову, будто совершала акт самосожжения, голова плавилась, а сердце заходилось в бешеном скерцо. Отражение принялось рассматривать кисти рук, сжимая их в кулак и расслабляя. —Абсорбция твоего «я» произошла, потому не сопротивляйся. Если уж ты сам не можешь провести отведенное тебе время правильно, то я согласен помочь тебе в этом. Наслаждайся. Слава встретился взглядом с моим двойником в курилке, как и обычно. — Очнулся, наконец, — Болезненность уже не скрывалась никакими эмоциями. Не получив никакого ответа, он не глядя в глаза задал немой укоряющий вопрос. — Что, обижен и разочарован в том, что пришлось тебя остановить? Миллионы мольб и извинений в попытках вырваться из груди, резали ее точеным ножом. — Скорее, благодарен, — Масленый скрежещущий голос вырвался из моей оболочки. Двойник ровным взглядом оглядел Славу. — Не представляю, что он в тебе нашел, чтобы так хвататься за жизнь. Слава с некоторым непониманием покосился на меня, нахмурив брови, но все же протянул тонкую сигарету. — Не сегодня, — Злобная усмешка в сторону Славы и белый туман перед глазами. МогилевЛифтМаш долгий до смешного. Шаг в темноту леса, чтобы набрать полную грудь грязного пространства. — Отпусти меня. Я смирился, я сделаю все, что ты захочешь. Просто отпусти, пожалуйста, — Отчаяние колыхается на переносице сознания. — Разве не классно быть безучастным? — Тонкие пальцы касаются шелковистой коры, проходясь подушечками, будто пытаясь извлечь музыку. — Уговор есть уговор, так ведь? Не в силах больше бултыхаться в белесом тумане, я передал вожжи доппельгангеру, отрекаясь в сопротивлении. Дни летели в этой же дымке, ускоряясь, набирая обороты, как и мое сердце. Став немым наблюдателем, я даже получил каплю облегчения в муках выбора и нескончаемых думах. Делал я, по всей видимости, что хотел. В тридцать третий день Слава все же очнулся, что дало мне каплю надежды. — Ты как-то изменился в последнее время. — Будто ты сам не знаешь, почему, — Убаюкивающий бдительность голос выходил, как и обнадеживающие крупицы. — Просто стал пить поменьше. Слава кивнул, не стремясь продолжить диалог. Молчание стало моим другом и заменило мышцу в груди. Экзамены были проебаны, завалены, а я все смеялся своему отражению в зеркале, принимая правила игры в безумие. Шарахались меня почти все, оно и понятно. Еда не лезла от слова совсем. Слава же пропал дней на пять, не заявляясь в блоке. По всей видимости, откисая в теплых объятиях девочки. Отсчет шел без моего ведома, но все же каждый день, около шести утра мне приходил отчет по ГОСТам о прошедших днях. Как ебаный, работал безотказно с точностью до секунды. Тридцать девятый день. Ноги встают раньше меня, неся к какому-то магазину. — Ну все же ты мне скажи, как же так получилось, что твоя сердечная мышца до сих пор ускоряется при виде этого идиота? Мысли мешались. Сидя в своей скорлупке, я и сам не мог понять, как же произошла привязка к человеку. — Нам лучше с ним расправиться, чтобы очиститься и стать свободными. Получая на руки коротенький кортик, все внутри завопило от ужаса. Захотелось тут же остановиться, но меня все несло и несло по направлению общаг. В раннее утро мало кого интересовала моя фигура, и даже белесые машины полиции не пугали. — Покончим с этим завтра, — Из кармана вылетает продолговатый телефон. Сообщение набирается стремительно: «Встретимся завтра к восьми вечера.» Сообщение от получателя приходит почти мгновенно: «Где?» Такой ответ рассмешил даже меня. Ничего не ответив, я спрятал телефон обратно в бесконечный карман, царапая руку о лезвие. День длился донельзя долго. Я пытался развлечь себя хоть чем-нибудь. Сырые капли стучали по стеклу, а дыра в грудине расползалась со скоростью света. Валяться с открытой книгой надоедало и раза в раз, когда я брал ее в руку, пытаясь вчитаться в текст, а затем вновь откидывал, сверля в потолке зияющую дыру. Пересилив себя, я натянул темное пальто и вышел на сырую улицу. — Что же, осталось совсем чуть-чуть потерпеть изнуряющую погоду. — Ты боишься? — Вопрос в голове звучал почти искренне. — Поздно бояться. Голые капли освежали сухое лицо. — Сам справишься? Влага капель стекала с лица, а я все сильнее подставлялся им. Открыв глаза, я осознал себя полностью: каждую клеточку тела, наполненную ненавистью, каждую каплю, охлаждавшую надежду, дарующую упокоение. Вместо глаз — нули, оставленная надежда выбраться из замкнутого круга, корежащая сердечную мышцу. Я принял себя, неизбежность своего несчастья здесь и облегчение в небытие. Леденящие душу руки коснулись мочек ушей, оставляя мокрый поцелуй Иуды на щеке, раздиравший царапины осколков. Вернувшись, я провалился в болезненный сон в мокрой одежде. Сны горели, сжигали остатки всего, что не успело дотлеть, дождь набатом отзывался в ушах. Сны предвещали лишь абсолютную свободу. Отнять жизнь и существовать без привязанностей и есть абсолютная свобода. Жизнь выбирает сильных, уничтожая слабых. Я лишь машина, способствующая отсечению собственных слабостей. Около шести часов вечера следующего дня мне удалось открыть глаза, чтобы почти сразу направиться на место встречи. — Мы закончим там, где все начали. Это правильно? — Правильно. Не поддавайся сомнениям. Либо он, либо ты. По-другому никак. Улица встретила теплым майским вечером, легкая сырость вчерашнего дня впиталась в землю. Я искренне не понимал, как слепой, я шел на ощупь в темноте ароматных крон, пробираясь к правильному месту. Пальто неприятно грело, потому оставшаяся на мне выцветшая футболка, отдающая сыростью, ярко выделяла меня среди позеленевшего пейзажа. Сердце вдруг вновь пропустило предательский такт от красоты момента и тут же сжалось в тугой комок от предстоящего испытания. Считанные минуты оставались до восьми, когда из-за деревьев показался знакомый едва различимый силуэт. Боясь собственных сомнений, я отвернулся, рассматривая багровые мазки на водной глади, почти скрытой от глаз других людей. Неожиданный шепот ветра, колышущий водную гладь, заставлял поморщиться. Тишина отступала, а громкие шаги отдавались эхом по пейзажу, нарушая его целостность. — Долго ждал меня? — Сил оглянуться не оказалось. — Нет, — Очень сухо, почти без сожаления. Голос в голове просил быстрее все закончить, я же противился этому. — О чем хотел поговорить? — Скажи, ты все еще меня любишь? Не нужно было видеть лица собеседника, чтобы почувствовать, как он закатил глаза. — Слушай, если ты меня для этого позвал, то я пойду. Одним разворотом я впился обкусанными губами в его, чтобы встретиться с его сжатыми в тонкую линию. И как я раньше ждал, что меня отвергнут, дадут уйти, так и сейчас надеялся на то, что все же поддадутся порыву, прижмут так крепко, что злые чары развеятся и в мгновение излечусь. Вместо моих надежд меня достаточно резко отстраняют, ноги не выдерживают, и лезвие ножа, прорезав брючину, врезается в бедро. Мгновенная обида покрывает дрожащие руки, а боль заставляет упасть навзничь, в теплую сырую землю. — Амир, все уже давно прошло, — Слава отвел глаза, чтобы не видеть моего лежащего тела. — Я очень устал от тебя. Я пытался тебе помочь? — Риторический вопрос оставляет еще одно ножевое. — Пытался. Один хуй, пока ты сам этого не захочешь — чуда не произойдет. Мы все устали от твоих выебонов. Все устали от твоих заскоков, за которые можем присесть. Ты доставляешь слишком много проблем, — Он повторял слова двойника, которые я слышал ровно сорок дней назад. Резкая боль в грудине, будто от сильнейшего удара, пробивающего грудную клетку, заставляет сжаться, чуть ли не принять защитную позу. — Хочешь умереть — сделай это. В очередной раз тебя никто не будет останавливать. — Встань и покончи с ним. Разве ты не видишь, сколько боли он причиняет тебе? Не будет его — не будет и боли, — Голова взрывалась каждый раз, слова Славы и двойника мешались в одну большую кашу. Хотелось закричать, спрятаться, убежать. — Я не смогу, — Взгляд в пустоту. Нет никакого Славы, нет никого, а темнота переваливает горизонт. Время доходило до девяти. Нет никаких двойников, Славы тоже нет. — Я так устал, — Рука проникает в карман брючины, чтобы вытащить осколок ножа из бедра. Рука оборачивается на сто восемьдесят градусов, подставляя зеленую пульсирующую вену на сгибе локтя. Тонкий, но точный продольный разрез. Кровь почти мгновенно начинает стекать вниз по руке, пачкая прорывающийся зеленец земли. Глаза начинают закрываться, заманивая в затяжной сон в небытие. Кровь продолжала пачкать одежду, разделяясь на устья кровавых рек. Родиться, жить и умереть в одиночестве, так учил нас Маркес. И только я был готов закрыть глаза на целую вечность, предо мной предстал Слава. «Настоящий», подумал я. Одинокая слеза стекла к скуле, протаптывая дорожку. Слабая и глупая улыбка наползла на лицо, а глаза, против воли закрылись. Путь к абсолютной свободе, без привязанностей и воспоминаний, наконец, завершился. Я достиг абсолюта.