Кусочки синусоиды

Я не смог принять правила жизни в утробе, не могу и сейчас. Я топлю себя в болоте жизни, и, кажется, что мне даже нравится. Морально я просто мертв. А что мертво — умереть не может. Комната уже не наливается светом, даже когда ты находишься в ней. А остается-то только обрушить мосты и упасть вместе с ними. Хочется вырвать глаза и лопнуть барабанные перепонки. Жизнь, какие бы разнообразные моменты в ней не присутствовали, все равно кажется самой большой ошибкой и самой глубокой раной. Она соткана из нитей боли и опустошённости. Либо остаться в забвении, либо выходить, пока тебя не сплющило в двадцать где-то в притоне.

***

Согласно психоанализу, человеку нужно пройти пять стадий принятия неизбежного, чтобы признать боль. Говорят, что на каждый период приходится примерно по два месяца. Жаль, ведь такими временными промежутками я явно не располагаю. Потому, я постараюсь ввести вас в курс дела в пределах суток.

Этап первый. Отрицание.

В раннее субботнее утро в Москве, а в особенности на окраинах этого поганого города, не так уж и мало людей. В центре города, обычно, это полупьяные компании, возвращающиеся с клубов, или же бедолаги с графиком шесть к одному. На периферии города в весенне-летнее время превалируют дачники в ожидании автобусов. Зимой и осенью в такую рань, когда на улице стоит непроглядная тьма, не поддающаяся уличным фонарям, встречается исключительно нелицеприятный контингент. Я же дрейфовал среди тумана, всматриваясь в лица прохожих. И в каждом я молился не увидеть своего ночного двойника. От атмосферы и последних событий ехала крыша. Я сходил с ума, каждый раз видя вдалеке темный силуэт. Приходя в себя после увесистой дозы, я старался вразумить себя, пытался самому себе объяснить, что второго меня, которого бы знало мое окружение, просто не существует, всего лишь плод моего больного воображения. Лица прохожих искажались, а я тщательно старался отгонять от себя навязчивые мысли, не понимая, куда идти и где спрятаться.

Этап второй. Гнев.

Ноги вели меня к парковой зоне, куда мы когда-то ездили со Славой. Время каким-то непостижимым мне образом уже доходило до десяти утра. Дорога путалась в сознании, а покосившаяся скамеечка приравнивается к Чеховскому ружью. Достав купленную накануне пачку Парламента, я принялся раскуривать мой завтрак. Через какое-то время телефон начал разрываться от входящих Славы и бесконечного потока сообщений, что порядком раздражало. Выключив телефон, я пытался наслаждаться сигаретой. Я ненавидел сигарету. Ненавидел Славу за то, что в попытках спасать, он топил меня с каждым разом все сильнее и сильнее, в попытках определиться. Ненавидел блок за их слепость и равнодушие. Ненавидел Витю за то, что позволяла мне падать и биться о бесконечные пропасти. В общем и целом, ненавидел я больше всех себя. За слабость, за ошибки, за слова и движения. Сейчас вопрос о собственном счастье был окончательно закрыт. Я не имел права и на его каплю в жизни. Воспрять, как феникс, не получилось. Я проиграл, а потому ненавидел всех за то, что совершить этот шаг мне было позволено. Ненавидел август, ненавидел Славу, велосипеды и пиво. Ненавидел эту скамейку, ненавидел себя за то, что тогда не смог остановиться и разрешил всему сумасшествию затянуться на такой срок.

Этап третий. Торг

Небо затягивали тяжелые тучи. Хмурые деревья сильнее прежнего отбрасывали извилистую тень. Ветер колыхал гладь воды, создавая рябью рисунки, который складывались в картины. Мне казалось, что все дело было только в Арине, забиравшей львиную долю Славиного времени. Безусловно, Слава не мог отказаться от нее. Она была правильной девочкой. Конечно, сигарета явно не шла ей, но Слава мог бы при большом желании надрессировать ее. У нее были длинные светлые волосы, правильные черты лица, красивая фигура. Она была легка и почти всегда весела, чем порядок меня раздражала. Почти идеальная, немного загадочная, с чувством меры. Почти идеальная. И это «почти» придавало ей особенную изюминку. И вся она была почти противоположна мне, будто он как раз и искал что-то, в чем не проглядывались мои черты, чтобы забыть обо мне. И если у меня не получилось просто забыть Славу, пусть я не смог смириться с тем, что разделять кусочки Славиного внимания — мой удел, то моей задачей, зародившейся идеей стала она. Способен ли я их рассорить? Задача казалась сложной, но исполнимой. А способен ли я по-другому избавить Славу от этой незаурядицы. Способен ли я лишить человека жизни? И только я начал развивать эту мысль, мне будто послышался мой же голос: — А может, все дело только в тебе? — Тень, отбрасываемая деревом, вдруг зашевелилась, приобретая очертания тени человека. — Может, тебе нужно убить не ее, а себя, чтобы тебя полюбили? Я старался не смотреть на появлявшиеся из тени очертания в воздухе, продолжая повторять, как мантру, что это существо — моя выдумка. — Не думаешь, что я слишком хорош, чтобы быть лишь твоей фантазией, Амир? — Материализовавшаяся фигура стояла надо мной. — Мы с тобой — одно целое, Амир. Лучше любых половинок, знаешь ли, — Голос растягивался, будто мед. — Я знаю тебя лучше твоей матери, лучше тебя самого, пока ты строишь догадки обо мне, — И хоть я все еще не открывал глаз, я почувствовал, как его морда приблизилась к моему лицу. — Я тебя читаю, как раскрытую книгу, а ты всю свою жизнь боялся меня замечать, за что платишь сейчас. — Я сошел с ума, — Зажмурившись, я закрыл уши ладонями. — Я просто сошел с ума, тебя не существует. Скамейка неприятно скрипнула рядом, указывая, что тело приземлилось рядом со мной. Все же решившись открыть глаза, я мельком глянул на своего собеседника. Лицо его больше не казалось уродливым. Разве что глаза, заплывшие чернотой, определяли в нем нечеловеческое начало. Я смотрел на свое отражение, как в зеркало воды. — У нас с тобой не так много времени, так что давай без драматизма.

Этап четвертый. Депрессия.

Тучи, грузной тушей нависавшие над городом, все никак не расходились. Наоборот, казалось, что день стремительно переходил к вечеру. Тучи не плакали, не извергали из себя ничего, лишь утяжеляя атмосферу, оставляя в ожидании неизбежного. — Мы же оба понимаем, что зависим ты не только от Славы и таблеток. Зависимость, с которой ты родился, — твоя тяга к деструктивности. Сколько бы ты ее не отрицал, не прогонял от себя… Он у нас в крови, понимаешь? И чем дольше ты ее не принимал, тем сильнее она отравляла тебя. — Кто ты? — Я все еще боялся смотреть в пустые глаза своего двойника. Я чувствовал, как мозг шумит, перенапрягаясь, буквально плавится. — Лучшая версия тебя. Я — абсолют. Будь ты более вдумчивым и мозговитым, то смог бы подружиться со мной, смог бы походить на меня. Но достичь — никогда. Ты тряпка. Уступил бы мне место в себе, то смог бы сейчас добиться многого. Ты на дне. Ты — и есть дно, к которому так стремятся, чтобы пробить его. Ниже падать некуда, но и выбраться, встать — шансов у тебя нет. — И что мне тогда делать? — Я потупил взгляд, уже зная наперед все его ответы. — Единственное хорошее, что ты можешь сделать для всех, а в первую очередь, для нас с тобой — просто исчезнуть, превратиться в пустоту. Никто не вспомнит тебя: как ты выглядишь, как говоришь. Никто не будет тебя оплакивать. Ты доставляешь людям слишком много проблем и хлопот. Все выдохнут, когда тебя не станет. — И когда я исчезну? — Ты уже мертв, Амир. Потому я дарую тебе сорок дней. Сорок, чтобы ты успел занавесить все зеркала и принял неизбежность своей судьбы.

Этап пятый. Принятие.

На улице явно вечерело, тучи, смиловавшись, одарили землю влагой. Голова и плечи совсем намокли, в отличие от моего собеседника, которого не был достоин даже девственный охлаждающий дождь. Впервые молчание казалось мне уютным. Во время его монологов я буквально молил его замолчать навсегда, на что получал ехидные усмешки. Звуки чужих шагов смешались с вальсирующим дождем, который готовил для меня реквием. Чья-то ладонь прорывается сквозь тьму со свистом и прилетает мне аккурат по щеке. Я никак не ожидал реальности, потому мою голову откидывает. От удара руки о мокрую кожу боль распространяется сильнее, от чего немой собеседник заходится в жутком смехе. — Амир, ты совсем ебанулся? Что же ты творишь?! — Слава стоял напротив меня. Глаза его были красными, а нечитаемые эмоции играли в его капиллярах. Он упал коленями на грязные разводы у моих ног и уткнулся лицом в острия моих суставов. Я не мог понять Славиных переживаний, не мог понять и его появления. Не поднимая головы, он что-то еле разборчиво вещал моим коленям, пытаясь поймать мои кисти своими, я же не мог смотреть на его макушку, потому бегал взглядом по своему отражению, которое превращалось в дождь, стекало по скамейке, прошёптывая бесконечные «сорок». Подняв лицо, Слава пытался осмотреть меня, пытался говорить со мной, но я был охвачен одной единственной идеей, которую вынашивал в себе, казалось, с рождения. — Пойдем домой, ты совсем промок. Заболеешь еще и сессию завалишь, — Слава обреченно смотрел на мои слипшиеся волосы. Дождь, отсчитав ровно сорок выверенных тактов мессы, прекратился.