немного об измене(нии)

и словно все разбилось. внутри вместо бабочек только стекла, с острыми концами, которые впивались в живот, в легкие и сердце. внутри все болело. истекало кровью и слезами, ныло гнусаво и протяжно, завывало особенно громко и надрывалось хрипами. хваталось своими руками за все подряд, тянуло вниз со всей силы, сдавливало до вспышек перед глазами, заставляло осесть на пол. дрожало, билось и вырывалось, кричало злобно и напористо, неустанно оглушая. оно будто умирало, и выплескивало все с особой ненавистью и злостью. злость сменялась плачем и мольбами, переходила в тихий неразборчивый шепот, навязчивый и непрекращающийся. потом он становился громче и жестче, снова перерастая в крик, убеждающий в нереальности происходящего. сердце стучало. не так. оно било. каждый удар отдавался внутри сдавленной болью. щеки стягивались от дорожек мокрых соленых слёз, напоминали о слабости. собственной слабости. и самой ноющей ране. дрожащие руки пытались избавится от этих следов, но делали только хуже, растирая кожу до красноты. все тело было одной большой болью. потому что каждый миллиметр был когда-то под его ладонями. под ладонями того человека, который сидел в самой глубине его сердца, в самом центре. и сейчас этот самый центр хочется вырезать, убрать, что угодно, лишь бы он не был так важен, как есть. оно ненавидело и одновременно любило. хотелось отключиться. нажать на кнопку и потеряться. перестать существовать. по ощущениям от него только что оторвали половину. настолько резко, что даже стоять получается с большим трудом. дышать, думать, говорить и двигаться тоже. вся буря внутри, внаглую штурмующая там перехватывает мысли. явно чего-то не хватает. например у него совести. или любви. или сострадания… или ума. спустя секунду ситуация кажется уже не грустной или трагичной, а глупой и отвратительной. из бури постоянно сменяющихся эмоций остается только гнев. чистый и неразбавленный слезами. самая что ни на есть безумная ненависть и злоба. она разливается жаром внутри, заставляет сердце биться и колыхаться. в ушах звенит, слышно как перекачивается кровь. руки теплеют. хочется ударить его. сильно и до разбитого носа, порванной губы, до сбитых костяшек. выместить все то, что мутило сознание, не позволяло чисто размышлять. оно ненавидело. и себя и его. его — за боль, себя — за все остальное. за готовность ударить и упасть в объятия, целовать и дать пощечину, помиловать и убить. за неопределенность в собственном гневе, будто внутри играли в перетягивание каната. но канат быстро порвался от натяжения. все было неверным. неверным казалось любое решение, которое хотелось принять. «может поговорить», «я виноват», «тут нет моей вины», «что я сделал не так», и другое проносилось в голове бегущей строкой. клубок мыслей то распутывался, то снова образовывал узлы и колтуны, оседающие в голове тяжестью неопределенности. все, прошедшее за последний год, вспоминалось яркими отрывками счастья и беспечности, теперь не приносящим никакого удовольствия, а лишь раздражая новую рану. оно металось. от любви до ненависти не один шаг, а целая река внутренних противоречий, недопониманий и сомнений. он становится ненавистен. все что было, разбивается об одну картинку. удивительно как легко обесценивается целый год прекрасных отношений, и любимый человек становится отвратителен за секунду. тэхен подносит ладонь ко рту, заглушая тихий стон боли, вырывающийся наружу. глаза давно привыкли к темноте, поэтому разглядеть картину перед собой не составило труда. казалось лучше выколоть себе глаза, чем иметь способность видеть все это. ноги подкосились и в попытке удержать себя на ногах, он опирается на ближайшую стену, но ничего не выходит. раздается глухой удар, от чего до этого царящий в комнате покой быстро исчезает. он приподнимается на кровати и сонно оглядывается. тэ с трудом встает на ноги, все так же пытаясь сдерживать рвущиеся наружу всхлипы и с мутной пеленой перед глазами, направляется в гостинную. его шаги дорогими лакированными туфлями по паркету четкими и быстрыми ударами проносятся по тишине погруженной во мрак квартиры. и этот слишком громкий звук будто хлесткие пощечины, немного отрезвляют. тэ хватает сумку, которую ему подарил он в одной из их совместных поездок в милан, подходит к комоду с вещами и раскрывает его одним движением рук. дверцы с громким стуком врезаются в соседние шкафы, но сейчас это уже не заботит. хватается за все, что попадает под руку. какие-то футболки, брюки и нижнее белье — неважно. в голове сияет одно желание — поскорее убраться отсюда. тем временем в комнате загорается свет. в дверях появляется он с недовольным лицом, с бровями сведенными к переносице, лохматыми ото сна волосами и еле заметными красными полосами на плечах, которые расцветают сильнее на спине. на нем светло-фиолетовые пижамные штаны - подарок тэхена. тэ вздыхает надрывно, внутри умоляя себя не разрыдаться как последняя школьница, но сердце так болит, так ноет и плачет, что держаться уже почти невозможно. ким старается не реагировать на его появление. закончив складывать одежду, он открывает соседние ящики, хватает документы и карточки, ключи от машины и уже тянется к совместному памятному альбому, но прямо над ним рука зависает. слеза одинокой струйком стекает по щеке, и жжет кожу. он невесомо проводит пальцами по бархатному сиреневому материалу обложки и сжимает губы. там сотни их фотографии, но почему, даже после того, что он сделал, так хочется забрать альбом с собой? — тэ, — раздается сзади голос. не давая себе и секунды на раздумье, хватает альбом, и со всей силы кидает в сторону говорящего. тот успевает увернуться, и книжка с хлопком падает на пол, слегка скользя по гладкой поверхности. тэ подхватывает сумку и широкими шагами направляется к входной двери. слезы стекают в несколько рядов, он уже не пытается их сдерживать. желание казаться сильным погрязло в обычной жгучей боли и обиде. в паре шагов от двери его хватают за локоть, одним движением разворачивая. — тэхен, прошу, — его остонавливает летящая в лицо сумка, которая отлетает к стене. — не трогай меня! — ноги заплетаются и он чуть не падает, успевая ухватиться за полку. сувениры и рамки с фотографиями летят вниз. это замешательство позволяет ему нагнать тэ, схватить его за плечи и припечатать к стене, не давая возможности вырваться. тут же в ответ получает удар кулаком по лицу, отчего скула раздражается ноющим теплом и он отшатывается. ким бежит к двери, подхватывает сумку и выбегает на лестничную клетку, слышит следующие за ним шаги и в панике принимется спускаться по лестнице, не надеясь на лифт. тэ бежит по пролетам, перепрыгивает через несколько ступенек, чуть ли не падает, перелетая через перила, но все равно слышит чужие, не удаляющиеся шаги, упрямо и настойчиво доносящиеся за спиной и просьбы остановиться. и вот осталось каких-то два этажа. но чон всегда бегал быстрее. тэ чувствует как его резко тянут за рукав пальто и не удерживает равновесие. они валятся на бетонный пол в очередном из пролетов, тэ лежит сверху, с громкой отдышкой и тяжело вздымающейся грудью, а ему и дела нет. чон легко меняет их местами, пригвождает чужие руки к полу,подминая под себя кима, брыкающегося в попытках выбраться. — да послушай же… — заткнись, чон! — нога попадает по коленке и хватка немного ослабляется, тэ вырывает руки, принимаясь колотить ими куда ни попадя, лишь бы сделать больнее, чем ему сейчас. наконец вырвавшись, он хватает сумку, и еще быстрее, чем до этого, спускается с лестницы. входная дверь распахивается и из подъезда, мимо поста охраны пробегает сначала тэхен, направляясь к машине, а за им наполовину голый чон, все так же упрашивающий остановится и поговорить. ким открывает дверь переднего сиденья, закидывает сумку и заводит машину. но он залетает на пассажирское сиденье рядом с тэ, умоляя того успокоиться. — выйди из машины, сейчас же! — орет ким, отбиваясь от чужих рук, что тянутся чтобы успокоить, но делают только хуже. — выйду только когда ты меня выслушаешь, — не отступает чон. — я увидел достаточно и слышать еще больше не хочу. слезы остановились. он ухватился за руль как за последнюю надежду на спасение, но понимая, что не может никуда уехать пока чон сидит в машине, в сдающемся жесте откинулся на кресло, стараясь привести мысли в порядок. чон что-то говорил, ярко жестикулируя и иногда хватая тэ за плечо , слегка тряся, чтобы привлечь к себе внимание и добиться хоть какого-то ответа. но он лишь тратил силы попусту. все слова отскакивали как от стены. ким молчал, пропуская все мимо ушей и не утруждая себя вниманием оправдательных речей. было уже без разницы как-то. пусть чон выговорится если ему так надо, а потом валит к себе домой. — не молчи, тэ, я говорю, что я не виноват, слышишь? — повторяется снова и снова. — если все сказал, — тихий голос тэхена проносится по салону, и очень контрастирует с громким чонгука, — то уходи. я тебя сейчас видеть не хочу, не то, что слышать. — да как… — чонгук, — получается уж очень вымученно и надрывно, даже как-то жалко, — уходи. он поджимает губы, смотрит в чужие направленные на него глаза, и не видит в них ничего кроме боли и немой просьбы оставить его в покое. они кажутся темнее чем обычно, то ли от освещения, то ли от боли во взгляде. перечить уже невозможно и он выходит из машины, хлопая дверью. наконец наступает тишина. его фигура медленно удаляется и исчезает за дверью подъезда. он даже не оборачивается. и тэхен тоже не будет этого делать. выезжает с парковки, по пути набирает чимина и молится чтобы он не спал в два ночи. трубку поднимают спустя несколько гудков.