Белая ночь

На кого в первую очередь злился Вова? На Мику, которая предала его в тот момент, когда он нуждался в доверии и друге как никогда раньше? Или, может, он злился на других пионеров потому, что из-за их дружбы он позволил себе забыть, открыл свои слабости? А может, он злился на тех гопников, которые одним лишь своим существованием разрушили, наверно, единственный шанс Вовы все исправить? Или, все же, он злился на самого себя? Любой ответ будет верным. Он шёл сквозь лес, прорывая строй деревьев, словно нож рассекает масло. Он шёл, чуть ли не бежал, подальше от лагеря, от пионеров, от всего. Вот только от самого себя не убежишь, и это злило Вову больше всего. Любое случайное касание листка клёна о локоть парня возвращалось дереву оторванным пучком его листьев. Любая случайная царапина, оставленная колючкой шиповника возвращалась дереву отломанной веткой. Если бы животные по своей природе не боялись людей, им бы тоже досталось за их любопытство и попытку пообщаться с парнем: пинок со всей силы или громкое ругательство. Но Вове повезло не взять ещё один грех на душу: никто не смел перейти дорогу обозленному на весь мир пионеру. Деревья стали расступаться, словно поняли, что с пионером нельзя договориться прекратить вредить природе, и Вова вышел на большую опушку. Внутри большого кольца деревьев стоял дом. Шиферная крыша уже давно обломилась и не могла защитить от проливного дождя, пропуская воду внутрь. Стены дома надломилились под натиском времени, неумолимо уничтожающего все вокруг. Кирпичная кладка покрылась трещинами, деревянные вставки прогнили, и дом не мог более защитить от холодного ветра. Рядом с домом расположилась детская площадка, но и она выглядела в таком же печальном состоянии: ржавые качели противно скрипели в возмущении от побеспокоющего их ветра, веранда, что служила местом отдыха, прогнила и проросла высокой травой. Детский сад? Вряд ли. "Совёнок" находится в глуши, до ближайшего города далеко, и содержать в таком месте детский сад не имеет никакого смысла. Вова осмотрел здание внимательнее: над крыльцом главного входа ещё можно было прочесть: "Пионерлагерь...", название же лагеря так и осталось загадкой. Сколько лет он уже заброшен? Двадцать? Подумать только, двадцать лет назад кричали и смеялись дети, отправленные сюда на летние каникулы. А сейчас что? А сейчас здесь ошиваются алкаши: окурки и пустые бутылки с сомнительным содержимым, не всегда целые, валялись на каждом шагу. Несмотря на постоянный ветер, стоял смрад. И только одиноко развевающаяся красная тряпка, такая же древняя, как лагерь, пыталась изо всех своих последних сил отстоять честь брошенного людьми и забытой историей пионерлагеря. Вова вошёл внутрь. В его нос сразу ударила вонь гнили и застоявшегося воздуха, ещё сильнее, чем снаружи, не говоря уже и о людских и животных остатках. И все это под руинами того, что раньше считалось священным, правильным. Вова усмехнулся, ибо как-то так он себя и чувствовал сейчас: разрушенный ненавистью людей храм человечности. Пионер уселся на пыльную ступень, ведущую на второй этаж, отведённый под спальные помещения. Как-то так и выглядел его детский дом. Ну, в плане планировки здания, не беря в расчёт наведённый временем "порядок". "И что ты теперь будешь делать?" — дьяволенок, предлагающий Вове утром совершить суицид, вновь дал о себе знать. "Проживу три дня и домой" — спокойно ответил самому себе Вова "Здесь? А ты забавный. Хотя, выбора у тебя и нет. Она всем расскажет, кто ты на самом деле. И все будет как раньше" "Три дня не семнадцать лет. И больше я их никогда не увижу" Вова встал, дав понять своему "собеседнику", что этот разговор пионеру больше неинтересен, и пошёл в крыло, отведённое под столовую, или, если быть точнее, в крыло, которое в его детдоме было отведено под столовую. Почему именно туда, Вова не знал. Наверно, просто потому, что он туда смотрел, а ноги сами понесли его вперёд. — Да что б...! — Вова сдержался от ругательства, когда чуть не упал, споткнувшись о какую-то железку. Из пола торчало железное кольцо. Подергав его, Вова пришёл к мысли, что это вход в погреб. И этому есть логическое объяснение. Под землёй достаточно прохладно, чтобы держать там скоропортящиеся продукты и не тратить при этом электричество на содержание холодильников. Пол вокруг был засыпан большим слоем пыли. Неужели никто ранее не находил этот люк? Вова ещё раз дёрнул за кольцо, и люк со скрипом откинулся назад. Освещения хватало только на хлипкие деревянные ступени, уходящие во тьму, и две стены по бокам. А что было впереди — неизвестно. Вова спустился вниз. Далеко впереди горел красный огонёк, он отчаянно боролся с тьмой, пытающейся поглотить единственный источник света. Это явно не погреб. Вот только куда вёл этот тоннель? Вове пришлось ступать крайне осторожно, выставленные вперёд руки заменили глаза, слух стал более чутким. Огонёк медленно увеличивался, пока не завис прямо над Вовой. — Дежурное освещение... — догадался пионер Это значит, что Вова нашёл какой-то бункер. И бункер до сих пор функционирующий, но заброшен: вокруг не было ни души, ни одного военного, а если бы и были, то... Вова старался не думать об этом. Снайпера работают как надо: сначала делают, потом спрашивают. Лампочка висела как раз слева от железной двери, на которой был нарисован значок радиационной опасности. Вова положил руки на вентиль и, приложив немало усилий, запустил заржавевший механизм, открывший дверь. В комнате было темно, но, случайно наткнувшись на кнопку, Вова включил свет. Наверно, электричество для освещения подавалось с законсервированных источников питания. Удивительно, что они вообще работали. Интересно, на сколько их хватит. Наверно, надолго. Вряд ли свет горел с того момента, когда бункер оставили забытым. Вдоль стены стояла громоздкая аппаратура: приёмники, передатчики, осциллографы, паяльные станции. Рядом стояли ряд железных шкафчиков, а в самом углу разместилась двухъярусная кровать. Хорошее место. Здесь Вову никто не найдёт. Он сел на кровать. Есть хочется. Холодно. Он один. Знакомое чувство. Детский дом. Да, именно там, именно тогда, когда его запирали в кладовке на ночь. Страшно тогда было. — Да, хороший из меня пионер, нечего сказать... Тётя Ира не обрадуется... Вова встал и подошёл к шкафчикам. Там наверняка лежат армейские сух пайки. Всё-таки он не завтракал, а сейчас, как ему казалось, время обеда. Да, в шкафчиках лежали пайки, вот только их срок годности истёк лет как десять назад минимум. И залатать свои раны Вова тоже не спешил. Вряд ли у бинтов и перекиси есть срок годности, но Вова не стал рисковать. Плюнув на потребности собственного организма, Вова лег на пыльную кровать. Хоть здесь его никто не найдёт. Никто не заметит люк в заброшенном лагере, да и кому придёт в голову искать пропавшего пионера именно там? До вечера. А там вернётся. А может, и правда, переждать тут? До конца смены три дня, у Вовы теперь большие проблемы. И не только из-за тех двоих. — Вова? Вова вскочил с кровати с нарастающим чувством страха вперемешку с гневом. Ну почему именно сейчас? Он же хотел хоть немножечко покоя! Немного времени привести мысли в порядок, прийти к каким-то выводам. Вновь разочароваться в себе. Вова устремил взгляд в дверь. Он видел лишь лежащие на двери пальцы, лицо было спрятано во тьме. Неважно, кто там, хоть милиция. — Проваливай. Отстань от меня хоть на один день! — Вова взял первое, что попалось под руку и уже собрался запустить в пришедшего, но он успел заглянуть прежде этого, — ты? А ты что здесь делаешь? — Переживала за тебя... — тише обычного отозвалась Лена, полностью войдя в помещение бункера, закрыв за собой дверь. — Уходи. Пожалуйста. Не заставляй меня и тебе причинить боль. Я сейчас не в духе. — Нет, — Лена скинула с себя рюкзак и, достав из него аптечку, подсела к Вове. Несмотря на сопротивление пионера и его небеспочвенные угрозы, Лена проявила стойкость и упорство, которые заставили Вову удивиться. Он рассчитывал, что Лена испугается и уйдёт, но вышло совсем наоборот, и он растерялся. Он даже не мог ничего возразить против ее действий оказания первой помощи. — Я сказала, сиди смирно, —говорила она каждый раз, когда пионер пытался оттолкнуть ее, и Вова молчал, даже когда зелёнка щипала его бесчисленные царапины и раны. Они как будто поменялись ролями. Ещё вчера вечером Лена считалась с мнением Вовы, ибо он знал, что ей нужно. А сегодня Вова был вынужден соглашаться с Леной в том, что ему было нужно прямо сейчас. Не одиночество и самосуд, а друг. Друг. Ага, как же. Были у него парочка таких... Акцент на "были". Лене понадобилось много времени, но, когда она закончила, Вова был почти полностью покрыт зелёнкой, пластырями и бинтами. — Спасибо... — Это ещё не все, — Лена оставалась все такой же строгой и достала из портфеля насколько булочек и упаковок кефира, — ты ведь ещё не кушал сегодня, да? — Извини..., — Вова отодвинул от себя еду, он уже приготовился слушать нравоучения Лены, — не могу. И не хочу — Ничего... Потом поешь. Но обязательно поешь! Они сидели в тишине некоторое время. Лена и не собиралась уходить. Она знала, что может помочь Вове. Вова думал, как ее прогнать, но в итоге сдался. Точнее, смирился. Ее компания не раздражает. Мешает только тем, что не даёт уйти в себя, вот и все. А к добру это или худу, Вова не знал. — Ты нас напугал... Особенно Мику... Зря ты ее такими словами... Вова боковым зрением посмотрел на Лену. Он не видел ее лица, не мог прочитать ее эмоции, не знал, почему она злится. Вова почувствовал прикосновение холодного металла к груди. Крестик. Во время оказания помощи Лены Вова ловко его спрятал, а сейчас он раскачивается, ударяясь о рубашку и тело Вовы. Вова снял с себя цепочку, крепко сжав крестик в руке. Лена внимательно следила за его действиями. Вова положил крестик на ее ладонь. Как Вова и ожидал, она испугалась. — Это же... — Да. Это он. Крест Вермахта... — Теперь понятно, почему он назвал тебя... вот так... Но откуда он у тебя? И почему ты...? — А ты интересная... Первая, кто не спросила: "Ты что, фашист?" в первую очередь. Не боишься? А зря... — Я не боюсь. Вова вновь заглянул в самую глубину души Лены, в ее глаза. И правда, не боится. И не злится. Хотя, разницы так-то уже нет, Вова прошёл точку невозврата. Он встал к Лене спиной и снял рубашку. — Тебе ведь было интересно, что это, да? — Вова указал на свой смещённый позвонок, — все ещё хочешь знать? — Если ты сам готов рассказать... Вове было страшно чувствовать прикосновения. С оказанием первой помощи он ещё мог смириться и как-то подавить свои эмоции, но когда кто-то чужой без ясной на то причины трогает его, это заставляет сжаться, отойти, защищаться. Особенно, когда кто-то стоит сзади. Вова осознавал, что Лена не станет проявлять агрессию, но что-то внутри пыталось убедить Вову не доверять даже ей. Было сложно заставить его молчать. — Моих родителей приговорили к расстрелу за государственную измену. Они одни из немногих, кто поддерживал Гитлера даже после его свержения. Единственное, что от них осталось у меня — этот крест. Меня, их годовалого ребёнка оставили в живых, но это не значит, что меня простили. Я был вынужден с самого малого лет отвечать за их поступки, мысли. Этот позвонок — лишь малая часть этой платы. Избиения, издевательства, чего только не было... Попытки доказать, что я ни при чём, не увенчались успехом. Я отказался от фамилии и отчества. Но я все равно такой же враг народа, как они. Только один человек во всем мире не оставил меня. И только из-за него я все ещё не распрощался с жизнью. Но и жить так я не могу. Тётя Ира говорила мне, что и среди плохих людей бывают хорошие. Я подумал, что мне станет легче, если я найду такого человека. Я читал много исторических справочников в поисках какого-нибудь солдата Германии, который предал свои идеалы ради морали. Вот только я ничего не нашёл. Наша Родина не оправдывает отдельных лиц многочисленного врага... — Так вот почему ты взял ту книгу в библиотеке... И отчества ты мне не сказал тогда... — А ещё мне, наконец, выпал шанс из ста. Я встретил Мику. Когда я узнал, что она японка, я подумал, что она может быть такой же, как я! Я думал, что она тоже сожалеет за своих родителей, которые могли сражаться в союзе с Германией. Я думал, что... А в итоге, я все испортил... Как обычно, короче... Я не ее послал... Я послал свою собственную мать гореть и дальше в аду. Из-за неё У МЕНЯ ВСЕ ПОШЛО ПО ПИЗДЕ! —Вова вложил всю силу в удар по стене, проигнорировав боль в кисти, — я такой же фашист, как она. Лена внимала каждому слову Вовы. Ее не смутило ругательство в конце его исповеди. И как друг, и как врач она понимала, что нельзя скрывать свои эмоции, даже если ты пионер, потому что сейчас это абсолютно неважно. Важно другое. — Ты не такой... Ну да, конечно. Так Вова и поверил. Он сел на край кровати и закрыл ладонями глаза, ибо ему было, что прятать. Лёгкая дрожь в плечах, неровное дыхание, сбитая речь. Нельзя такое показывать никому. Но Лена всё-таки увидела. Она подсела ближе и начала гладить Вову по голове. — То, что ты плачешь, говорит, что ты хороший человек... Ты добрый. Помог мне с практикой, нашёл Алёну, помог Ульяне дойти до Виолы, носил ей ужин. Спас Мику. И все это ты делал без корысти, преодолевал свои страхи ради нас. Может быть, это тебе кажется ничтожным, но здесь все благодарны тебе, и неважно, кем были твои родители. Ты — не они. — Я — не они... Я — не они! Со стороны было жалко наблюдать за ноющим парнем, повторяя про себя одно и тоже, чтобы он сам поверил в это. Она слышала, как он медленно успокаивался от каждого ее прикосновения, а после обняла его, позволив ему выплакаться на ее груди. Вова ответил на ее объятье взаимностью. — Спасибо... — Пожалуйста Вова отстранился. Пора идти назад. В лагере его ждут, переживают. И за Лену тоже. Лена протянула Вове крестик, и тот, подумав немного, надел на себя. — Пойдём назад? — Может, поешь? — Давай как придём? О нас наверняка уже беспокоятся. Можно? — Вова взял припасы и, заложив обратно в портфель, забросил его за плечи. Дверь, через которую они вошли в бункер, не собиралась открываться. Ржавые механизмы разъели замки, вентиль отказывается поворачиваться ни на дюйм. Лена начала нервничать, ибо она случайно захлопнула дверь. И есть с чего бояться. Выход заблокирован. Вова даже использовал фомку, чтобы подцепить дверь — та не поддалась, вентиль не провернулся даже так. Снять дверь с петель тоже не вышло. — Мы заперты? — теперь Лена стала бояться, дрожь в ее голосе увеличивалась. Ещё чуть-чуть, и она заплачет. — Бункеры всегда строились с наличием запасных выходов. Попробую эту дверь, — Вова указал на стоящую напротив такую же дверь Вторая дверь почти сразу поддалась и с громким скрипом отворилась. Вова заглянул в проход — темно. Может, в бункере лежат фонари? Облазив все шкафы, Вове удалось найти парочку таковых. Проверка исправности дала положительные результаты — свет горел ярко. Остаётся надеяться, что батарейки не сильно много истратили заряда за время бездействия. — Пошли? — Вова взял Лену за руку и повёл за собой Теперь же, когда свет разгонял тьму, Вова смог рассмотреть тоннель. М-да, клаустрофобам не позавидуешь. Лена усилила хватку. Может, она как раз из таких людей? Узкий и бесконечно длинный коридор. Неизвестно, куда он приведёт, если вообще приведёт. Они шли молча, боялись нарушать тишину, несмотря на то, что их шаги громким эхом уносились вперёд. — Стой, — Вова направил луч света перед собой — Дыра, — ответила Лена, — а впереди что? — Завал, — луч фонаря едва ли добивал до стены обрушенных камней, — кажется, другого пути нет Вова спрыгнул вниз и помог Лене спуститься. Рельсы, подпорки, разбитые газовые фонари, ломаные кирки, перевернутые вагонетки и гора камней. — Шахта... Ты как? — В порядке... — еле слышимым шёпотом ответила Лена. И только благодаря тому, что она держалась к Вове слишком близко, он мог ее как-то слышать — Не бойся... Здесь кроме грызунов никого не будет. Не боишься мышей? — Если только чуть-чуть... — Лена начала возвращать себе немножечко уверенности. Вова продвинулся вперёд. Балки, хоть и были деревянными и древними, не загнили и крепко держали каменный потолок. Похоже, здесь добывали уголь, слишком много здесь лежало чёрных камней, и воздух был таким тяжёлым, сухим... Вова часто оборачивался на Лену, боясь, что она может задохнуться здесь, и забывая о том, что шахты, обычно достаточно большие, могут позволить себе поделиться кислородом с двумя заблудившимся пионерами. — Чёрт... — Что такое? — Развилка — И куда нам теперь? – с отчаянием отозвалась Лена. — Будем ходить направо. В любом случае. А чтобы ненароком не заблудиться... — Вова поднял с земли кусок угля и нарисовал большой крест на одной из балок со стороны, откуда они пришли, — будем оставлять засечки. Пошли. Как и ожидалось, развилок было и правда много. Но пока горел свет, Вове нечего было бояться. А Лена не боялась, потому что Вова не боялся, но хватку она не ослабляла. И Вова крепко прижимал Лену к себе. — Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы... — Нервничаешь? — Да нет... Не особо... — Не бойся, я с тобой. Да. Она была рядом. И ее присутствие успокаивало сильнее света фонаря. Однако, лучше не провоцировать вселенную на такую злую шутку и двигаться вперёд, проигнорировав неуместный романтический настрой. — Дверь! — радостно воскликнул Вова и бросился ее открывать, — уверен, мы почти выбрались! Я чувствую свежий воздух. — Это замечательно! Выход и правда был. За дверью располагалась комната. Мусора здесь хватало. Вряд ли он через шахту сюда попал. Ещё одно очко в пользу версии о близком выходе. Осмотрев стены, Вова нашёл лестницу, а над ним решётку, сквозь которую во тьму земли смотрела тьма небес... Опускается ночь. Вова попробовал приподнять люк. Не вышло. Решётка закрыта на винты, а открутить их нечем. — Лена, отойди Вова начал ломать люк фонарём. Решётка хоть и выглядела новой и прочной, но быстро поддалась действиям пионера и открыла путь наружу. Вова даже и рассчитывать не мог на то, что окажется прямо на площади Генды. Свежий воздух, рядом дом. Не надо блуждать по лесу с риском остаться без света и заблудиться. Вова помог Лене выбраться, а после упал на траву и стал жадно глотать воздух. — Кажется, я заставил всех перенервничать... Надо Ольге сказать... Но так лень... Лена села рядом и просто слушала. Чего ещё нужно им обоим? Но осталось ещё одно важное дело. — Пойдём в домик? — К тебе? Зачем? — к себе Вова не мог пригласить Лену из-за Мику. — К нам, Вова... — Это как? — Вова резко вскочил с земли — Понимаешь... После того, как ты... Сделал это, Мику переехала в другой домик... А я заняла ее место. Ты непротив? — ... да без разницы... — Прости... — Забей... Ладно, пошли... По-хорошему надо помыться... Но так лень... А хотя... Схожу. Ты пока обустраивайся, что ли... Вова ушёл вперёд, взял полотенце и мыло и пошёл в баню. Долго он там не задержался, налил тазик воды (хорошо, что горячая вода ещё была), ополоснулся, намылился, смысл. Зачем задерживать очередь? Хотя, вряд ли кто ожидал возможности очистить тело и дух в такой поздний час. Вова вернулся в домик. Он ожидал, что Лена уже улеглась и готовится видеть сны, но она сидела на кровати в пионерской форме. Может, она тоже хочет в баню? Тогда почему не пошла с Вовой? А, неважно. Вова начал переодеваться в ночнушку. — Вова?! — Лена приложила ладони к лицу, скрывая смущение, и выпучила глаза — Ты меня уже раза два видела... Чего мне прятать? Нет, ничего прятать не надо. Под жёлтым светом настольной лампы каждый напряжённый мускул на его спине красиво переливался и пленил взгляд. Раны не уродовали плоть, но красили ее, делая своего носителя более мужественным, властным, сильным. Лена не могла отвести взгляд от крепких рук, которые мягко развязали шнурки на туфлях. Лена могла думать только о том, насколько Вова может быть нежным, обладая такой жестокостью... Увы, она не могла долго смотреть на Вову, тот уже нырнул под одеяло и отвернулся к стене — мол, переодевайся, я не смотрю. — Только не подглядывай... — Тебе можно, а мне нельзя... Валяй, чего уж... Лена возилась довольно долго. Зачем-то шумела, что-то ставила на стол. Наверно, раскладывала свои вещи. Комната наполнилась ароматом чая и печенья. Ах да, он же не ел... Сейчас насильно кормить будет, да? Вова слегка улыбнулся. — Вова? — Чего? — Повернись, пожалуйста... Вова повернулся и встал с кровати. Желудок дал о себе знать. Целый день ни крошки во рту... На ночь есть, конечно, плохо, но сейчас неважно. Лена села рядом. — Ты чего? — Знаешь... Сегодня был очень утомительный день. — Доставил я забот... Лена приблизилась. Вова не мог оторваться от ее чистого, полного света взгляда. Он хотел утонуть в нём, смотреть вечно. Он приблизился. Их дыхания уравнялись между собой. Лена закрыла глаза. Вова тоже. Зачем они, когда они видят друг друга иначе? Чувствуют друг друга по дыханию, исходящему теплу и странному магнетизму, что притягивает разнополярные элементы. Как сейчас, он и она... Противоположности, но их тянет друг к другу... И когда они соприкоснутся, их ничто не разлучит. Вот что испытывал Вова в тот самый момент, когда его губы коснулись ее. Мягко, тепло, нежно. О чем думал Вова? Много голосов в голове убеждали его убежать, доказывали ему, что он никому не нужен, возмущались его действиями. Но Вова прислушался только к тому голосу, что исходил из глубины души, а не из разума. — С днём рождения... — Откуда ты... ах да... Ты же поставила меня на учёт... Вова отмечал свой день рождения только из-за тёти Иры. Ему было противно справлять собственный праздник в день, когда в его Родину вторглись фашисты. Даже после дня, проведённого с Леной, настроения торжествовать по поводу своего восемнадцатилетия не было. — Мне жаль, я не успела приготовить подарок... Твой день рождения оказался так скоро... — А разве это, — Вова взглядом указал на губы Лены, — не подарок? — Нет, — спокойно отозвалась Лена, а потом улыбнулась, — это нечто иное... Надеюсь, ты загадал желание? —... Нет — А ты загадай. И оно обязательно сбудется.