Экстра 3
22 января 2025 г., 20:03
— Не отпущу… нет…
— Ну, ну, перестань, Мин, хватит, ненасытный…
— Лино… Мой Лино… Погоди, постой… Полежи со мной вот так, неугомон… Вечно ты где-то, с кем-то, вечно скачешь… спасаешь там кого-то… Полежи со мной, Лино, мяконький мой…
Минхо фыркает и смеётся смущённо, ощущая в груди вот эту самую — уже такую знакомую! — захватывающе удивлённую радость. Его альфа сходит с ума в последнее время, мнёт, тискает, прячет в руках, не отпускает. И Минхо точно знает почему…
***
Ему чудом удалось избежать того огромного несчастья, которое постигло так многих в их слободе. Его не было в Предгорной, когда напала сурра, он лишь собирался туда, но потом у него прихватило слегка прохваченную холодом спину — и он отказался от этой мысли, да и течка была недавно, так что он побоялся напрягаться. И Сынмин горячо поддержал его, а потом он благословил тот сквозняк, который выстудил его. Уже тогда его альфа был сам не свой — всё время после течки носился вокруг и всё лез нюхать и лизать — везде, куда мог дотянуться. И Минхо думал тогда, горделиво усмехаясь, что его аромат наконец-то раскрылся в полной мере: здоровые течки и то, что любимый альфа пользовал его часто и много в постели, — всё это, как когда-то говорил ему папа, должно было сделать его запах особенно желанным. Вот и сходил с ума Сынмин, рыча и хмуря брови, когда видел, как он весело говорит с другими альфами. А потом пришла сурра… И настало это дикое и страшное время, два проклятых месяца, пока Волчья слобода приходила в себя от очередной беды, пока, истекая болью и слезами, помогала она всем вокруг выстоять и не сгинуть в лесах и болотах от ужаса и безнадёжности понесённых потерь. И Минхо изо всех сил старался быть рядом с ними — с волками, которые помогали: его дом стал лекарскими покоями, куда положили тех, кто не был в особо тяжком состоянии, и он ухаживал за ними, быстро и ловко бинтовал, выпаивал морщащимся и капризно отнекивающимся волкам лечебные отвары, а иногда звали его возиться с малышами, пока омеги сидели рядом с мужьями, раненными в погоне и последнем бое с проклятым кочевым племенем, обезумевшим от отчаяния и решившимся практически на самоубийство. То время в его сознании смешалось в один сплошной долгий день, полный стонов боли, смешанных горько-кислых ароматов тоски и страха. Он не всегда осознавал даже, кого перевязывает, кому помогает: кровь и раны, обожжённые руки и спины — одним тяжким муторным комом, от которого ему становилось дурно, всё это оседало ему на душу, и лишь иногда, не выдержав, он выбегал продышаться на задний двор, кляня себя за такую странную и так не вовремя появившуюся слабость. Три момента яркими горькими звёздами оставили шрамы на его сердце в память о том времени (если, конечно, он вообще когда-нибудь сможет это забыть). Первый — это слепой взгляд Есана, когда он впервые попробовал посмотреть на Минхо. Ведь именно Минхо первым понял, что его только-только возвращённый ему брат (про себя он давно простил Есана за всё и называл его братом в сердце своём) — что он ослеп от всего, что перенёс под завалом загоревшегося дома, спасая малыша Хосока, сына Юнхо и Минги. Не веря себе и замирая в ужасе, смотрел Минхо в пустые, тёмные глаза Есана и слушал — не понимая, не желая осознавать — его слова: — Минхо… Я не вижу тебя! Не вижу, не вижу… Глаза… Они открыты, да? Я не вижу тебя!.. Это снилось ему потом в самых жутких и тоскливых снах — и он просыпался в холодном поту, дрожа и плача в руках тяжко вздыхающего Сынмина, который кутал его, обнимал и умолял: — Не надо, Лино, милый! Не надо так, не плачь же!.. Нельзя… нельзя!.. Да он и сам понимал, что нельзя — что глупо, безответственно и даже подло так распускаться, когда у него, в отличие от всех этих волков и людей, что страдали рядом, причин для отчаяния гораздо, несравнимо меньше! И немного — только немного — отлегло у него от сердца, когда впервые пришёл к нему Чонхо с просьбой учить его языку морвы. Тогда понял Минхо, что этот альфа будет рядом с его несчастным братом, что бы ни случилось. Тогда же, глядя в тёмные глаза Чонхо, понял он и другое: если что-то случится с Есаном, этот альфа жить без него не будет. Это напугало его до ужаса, он, запинаясь и не веря самому себе, рассказал об этом своём подозрении Сынмину, и тот вздохнул и притянул его к себе. Никак не ответил он Минхо, и от этого больно и мучительно сладко кольнуло тому в сердце: увы, так, если что, будет не только с Чонхо. Волки… Они такие, да. И дальше он просто помогал Чонхо, каждый день выделял ему время, чтобы рассказать о нескольких важных словах на своём родном языке, а потом шёл к Есану и пытался помочь ему встать на ноги во всех смыслах этого слова. Но с Чонхо дело шло на самом деле гораздо проще тогда… Второе, что он запомнил очень остро, — это выражение лица Сынмина, когда тот решительно приказал ему бросать всё в комнатах, где лежали раненые, идти в купальню — и отдыхать в спальню. Минхо тогда выбесился на своего альфу всерьёз, потому что устал доказывать, что не может бросить всё и прямо сейчас! Он накричал на Сынмина, приказал ему убираться и позвать кого-то более понимающего. Они стояли друг напротив друга во дворе, смеркалось, но и в этой полутьме увидел Минхо муку — настоящую, горькую муку на лице своего альфы. Тогда это не остановило его и он кинул в мрачные, сердитые глаза мужа: — Перестань вести себя так, будто на моём месте ты делал бы иначе! Я не слабый! Я знаю меру! И я тебе не ребёнок! Хватит меня… — Он умолк на полуслове, так как Сынмин молча развернулся и быстрыми шагами пошёл к воротам. Минхо тут же захотелось кинуться за альфой, обхватить сильные, опущенные сейчас плечи и страстно молить о прощении, но он лишь сжал челюсти и проводил спину мужа взглядом. А потом сглотнул подступившие к горлу слёзы и вернулся в комнаты. И только через пару часов, когда он присел передохнуть, так как почувствовал, что ещё немного — и он исчезнет в бессознании, к нему подсел Джисон. Минхо не видел, когда братишка пришёл, обрадованно ему улыбнулся, но взгляд Джисона был строг, а брови нахмурены. — Зря ты так со своим альфой, — тихо сказал он. Минхо тут же перестал улыбаться и упрямо сжал губы. Джисон вздохнул и обнял его. Как и всегда, в руках брата было тепло, так что Минхо прикрыл глаза и положил усталую голову ему на плечо. — Послушай… — Джисон начал неуверенно. — …как ты себя чувствуешь, Хо? — Да в порядке я! — возмутился Минхо, но сил поднять голову от плеча младшего у него почему-то не оказалось. — Чего вы все… — Ты же знаешь своего мужа, — перебил его Джисон. — Разве до этого он когда-нибудь тебя обижал недоверием? Запрещал тебе что-то? Запирал, чтобы оставить только себе? Разве он был жадным? Минхо досадливо прикусил губу. Слёзы снова запеклись в горле и обожгли глаза, так что ответить было выше его сил. — Ты всегда и сам говорил нам, что своим альфам надо доверять — разве нет? — тихо спросил Джисон. — Если не он — кто о тебе позаботится, Хо? Подумай, разве он не заслуживает того, чтобы его послушаться? Может, он что-то чует? Последние слова Джисон произнёс очень неуверенно, вкрадчиво, и Минхо тяжело вздохнул. — Не знаю я, чего он там чует. Никогда не ревновал — неужели начал? Вокруг альфы, дом наш ими пропах — думаю, в этом дело. — Ну… даже если и так… — Джисон так же тяжело вздохнул и обнял его крепче. — Мне кажется, тебе надо прислушаться к нему. В конце концов, разве он не имеет на тебя всех прав? И проявлять заботу — одно из них. — Да понимаю я! — Минхо снова досадливо поморщился и страдательно спрятал лицо в ладонях. — Понимаю… Но как я брошу?.. У Субина опять открылась рана, дядю Юхона опять тошнит, и Енджун с ума сходит, когда приходит… А Чонгук… — Хватит, — ласково прижал его к себе Джисон. — Они все заслуживают твоей заботы — но ты, Минхо, ты заслуживаешь заботы своего альфы. И ты ведь точно знаешь, что надо сделать, когда он придёт за тобой, правда? Минхо кивнул: Джисон был прав — конечно, он всё и сам знает. И когда Сынмин, как только вышла на небо полуночная звезда, пришёл за ним, молча взял за руку и потянул за собой, Минхо пошёл без возражений. Сынмин отвёл его в купальню, где так же молча усадил в чан, сам вымыл, не глядя в лицо заискивающе поглядывающему на него омеге, завернул в покрывало, надел на ноги сапожки, укутал в доху и на руках понёс в дом. Минхо так растерялся и оробел, что даже и не противился. Они вошли с заднего двора, через чёрную дверь, никто их не видел — и лишь Мати Луна да Звёзды-сиялицы умильно щурились на них с высоких и чёрных небес. За стеной постанывали, кряхтели, шуршали и шевелились люди, их было много — так много! Их запахи были нечисты и тревожны, но здесь, в крохотной комнатке, под тёплым одеялом, они остались одни — лишь друг для друга. И когда Сынмин налёг на него — голого, без ночной рубашки, полностью оказавшегося в его альфьей власти, когда стал лизать ему метку, неторопливо выглаживая его тело, Минхо лишь закрыл глаза и тихо умоляюще произнёс: — Пожалуйста… Только тише… — Это ты себе скажи, — буркнул Сынмин. Он крепко поцеловал его в губы и, приказав: — Закрой себе рот ладонью, — нырнул вниз. Минхо исходил судорогами, ощущая горячий рот мужа, его скользкий жаркий язык на своём естестве, его пальцы внутри себя. У него закатывались глаза, он вынужден был накрыть лицо подушкой, в которую глухо и страстно выстанывал, выпевал, выговаривал несвязные слова, имя любимого, мольбы пощадить — и приказы не останавливаться. Он кончил обильно, в ладонь Сынмина, который, поняв, что он близок, стал ласкать его рукой. Сам же альфа склонился над Минхо, откинувшегося на подушку, и впивался горящим взглядом в его лицо, явно наслаждаясь его сладкими муками. А потом накрыл ладонью ему рот и довёл до края, толкая в бездну. Минхо хотел отплатить — так же страстно, нагло и жадно, но Сынмин скинул его руку, развернул к себе спиной и, пробухтев в ухо: — Не заслужил. Спи! — обнял и засопел в ухо. Минхо хотел было заплакать от обиды — не успел. Заснул сладко-сладко… без жутких снов. С тех пор ни разу не возразил он, когда Сынмин приходил за ним. И когда раненые разошлись по домам долечиваться и они свой дом наконец-то проветрили и заполнили своим ароматом — смешанным, самым прекрасным на свете — изменилось лишь то, что теперь Минхо мог стонать и кричать открыто, наслаждаясь своими криками и стонами своего альфы, которого ласкал так же жарко. А если и заметил он, что Сынмин всё чаще лишь доставляет ему наслаждение и ничего не берёт взамен — что же, пусть пока так. Тем более, что на самом деле на то, чтобы довести своего альфу до конца у Минхо и сил-то не оставалось: иногда он задрёмывал, когда Сынмин ещё брал его, настырно толкаясь в истекающее соками нутро, зажимая собой, вбивая в постель размеренно и быстро. Было и третье яркое и недавнее событие, которое хотя бы немного подсветило для Минхо сумрачную хмарь этих ужасных дней. Это было робкое признание Чимина, милого слепого омежки кузнеца Ким Намджуна, в том, что он всё же решился дать положительный ответ своему суровому альфе и они, как только снег стает, идут к Древу Духа, чтобы обрести там друг друга. Минхо от радости за него обнял омежку и попытался поднять, чтобы закружить, но тот испуганно ахнул и ловко вывернулся из его рук с криком: — Ты что?! Нельзя! Минхо рассмеялся и покачал головой: — Да не такой я и слабый, Чими, всё я могу! — Ты… Лино, нельзя тебе! — как-то странно, робко и удивлённо произнёс Чимин. Минхо снисходительно похлопал его по плечу. — Всё мне можно. Это я просто устал, не смотри на запах. Вымотался. Тут ещё Субин чудит, и Ёнджун… Бедный Хонджун с ног сбивается с людьми, с малышами этими — куда их пристроить… — Он вздохнул. — Слава Звёздам, что хоть Есан пришёл в себя — мне радость, а то всё сердце было не на месте. Теперь хотя бы Чонхо занимается делами стаи, немного Сонхва разгружает. — Всё налаживается, — тихо отозвался Чимин. Его ловкие руки, умелые и тёплые, уже привычно разминали Минхо шею и плечи, и всё тело из-за этого покрывалось приятными искристыми мурашками. — Всё будет хорошо, Лино, поверь. Тебе надо подумать о себе, слышишь? Ты так устаёшь, твой альфа сам не свой… — Ой, только не надо меня упрекать в том, что… — Я не упрекаю… — Голос Чимина стал каким-то далёким, глаза у Минхо слипались, он чувствовал, как словно отпускает его тело что-то тяжкое… тёмное… — Я восхищаюсь тобой, Хонджуном, Джисоном… Я восхищаюсь вашим Чонхо — таким любящим, таким преданным… Мой Намджун тоже любит меня, но так, как любит Чонхо своего омегу, — это просто невероятное что-то. Но и тебя… Тебя, Лино, твой альфа готов на руках носить и до небес поднимать — лишь бы тебе солнца и света хватало… И его я тоже понимаю… Спи… Спи, Лино, тебе надо больше отдыхать, слышишь? — Не надо, — хотел было откликнуться Минхо, но не смог: отчего-то губы не двигались, а веки налились тёплой и приятной тягой. Дыхание было медленным, ленивым — и он вдруг почувствовал, как летит… летит, опускается на землю, отталкивается одной ногой — и снова летит… Опускает взгляд — и видит Есана. Тот смотрит на него блестящими глазами и машет ему рукой — зрячий… — Ты видишь! — кричит ему Минхо. — Ты снова видишь! Я знал, что так и будет! — Осторожнее! — кричит ему в ответ Есан, и улыбка у него ясная, как сама заря, довольная, счастливая… — Осторожнее! Береги их! Береги! Они — ценность, они — наше спасение! Береги их! «Кого? — смеётся про себя Минхо. — Вот, глупый Санни! Но такие у него красивые глаза! Чонхо — просто счастливчик, что видит их так часто и так… так… И внезапно он чувствует, как внутри него что-то смеётся… Это странно, потому что смеётся не он — нет! Просто бубенчики какие-то рассыпаются, и звенят золотые колокольчики, наполняя всё его тело небывалой лёгкостью. И он смеётся тоже — радостно, звонко, от всей души отпустив все свои тревоги… все заботы этих чёрных для всех них дней… — Как ты смог? — Просто помял, я… не думал… — Спасибо. Я заберу его. Подержи вот так… — Сынмин? — М? — Ты… знаешь? — Знаю. — Почему молчишь? — Я… боюсь. Боюсь ошибиться. Он не переживёт, если… понимаешь? — Кому-то говорил? — Чонхо, но он сам узнал. Больше никому. И ты молчи. — Почему? Тогда бы все по-другому… — Кому надо, тот знает уже наверняка. А пока — молчи. — Да. Хорошо. Вот так. Осторожнее. Донесёшь? Могу Джуна… — Нет, не надо. Привык. Ничего. Спасибо. Ему приснился этот разговор? Или нет? Это были тёплые добрые голоса, а проснулся он тогда и впрямь дома. В общем, время шло своим чередом. Становилось легче: постепенно, захваченные новыми тревогами, люди и волки смиряли свои сердца и лечили души — друг другом, песнями, заботами, которых было всё больше — они не кончались. Может, и к лучшему? К изумлению и растерянности своей, Минхо всё больше замечал, что стал быстрее уставать, иногда руки слабели, ныли колени и почему-то ломило спину. Не пришла вовремя течка — но он так и думал, что так будет, потому что Хонджун как-то вскользь сказал, что у многих течки не пришли: внутренние омеги затаились в страхе из-за только что пережитого горя. Иногда его всерьёз подташнивало от запахов, которые раньше нравились, особенно утром, и он тщательно скрывал это от Сынмина, чтобы тот — Звёзды, упасите милостиво! — не запретил вообще из дома выходить. Потихоньку сам варил себе укрепляющие настои да пил, а Сынмин… меньше знаешь — крепче спишь, как говаривал когда-то папа. Тем более, что, судя по странностям, которые происходили с альфой, скоро у Сынмина снова должен был прийти гон. Минхо просто не знал, как иначе объяснить себе всё усиливающееся беспокойство альфы, то, как всё труднее отпускал Сынмин его из своих рук, как всё чаще находил его среди дня, где бы он ни был, просто чтобы подержать в объятиях, вылизать ему метку и погладить. Гон был самым понятным объяснением. Правда, в этот раз он был не вовремя, но — кто его знает? — может, это такой ответ внутреннего зверя Сынмина на то безумие, что творилось вокруг всё это время? Альфе ведь тоже несладко было: метался он, бедный, между Сонхва, который постоянно был на пределе, постоянно чем-то был озабочен и ему нужны были помощь и поддержка, и между новыми стройками, которые опять же вожак приказал продолжить и ускорить из-за того, что много новых жителей пришло в Волчью слободу после несчастья в Предгорной. И всё же за Минхо Сынмин успевал — и приходить, и ухаживать. И ночами — даже если они, измученные своими делами, засыпали вместе, едва коснувшись подушек, — Минхо сквозь сон часто чувствовал, как обнюхивает его Сынмин, а иногда и… ну, чего уж там. Гон у него, понятное дело, особенный, вот он и потрахивал своего омегу, особо его не будя, вжимаясь сзади на боку, и Минхо лишь постанывал да сквозь сон сладко дрожал, чувствуя, как внутри него снова и снова метит его альфа своим семенем. — Спи-и, — бормотал он, — спи уже… ненасытный… — Мой мяконький, чш-ш… я немножко… вот так… ножку чуть… мм… как же ты пахнешь, Лино, звёздочка моя, тебе надо… мне… мне говорили… мм… хо… ро… шо-о-ода-а-а…***
Когда Минхо открыл глаза, утро уже вовсю мерцало в окнах весёлыми солнечными лучами, и он, спохватившись, резко поднялся, невольно прислушиваясь к дому, а потом замер, пытаясь понять: тошнит его сегодня или нет. Но нутро благостно молчало, и лишь тонкий, обильно смешанный аромат и сохлые следы на заднице говорили о том, что Сынмин снова этой ночью баловался с ним сонным. На самом деле сегодня у Минхо был относительно свободный день: из Долинной приехал Юнги, привёз с собой помощников, молодых альф и омег, которые должны были идти на стройки и в дома к тем, кто нуждался в чём-то, а Минхо Хонджун отпустил, даже подтолкнул, когда тот замялся на пороге: — Иди, иди. И до послезавтра чтобы я тебя не видел. По дому пошуруй, но особо тоже не усердствуй. Полежи, отдохни и выспись. — Да высыпаюсь я! — возмутился Минхо. — Чего вы опять все… — Иди! — прикрикнул, притворно хмурясь, Хонджун. — Говорю: увижу опять здесь — выпорю. Минхо усмехнулся, подошёл к рыжему задире и обнял его. — Ты сам-то когда отдыхать будешь, м? У тебя ведь тоже теперь есть дела… дома? — тихо спросил он. Хонджун тяжело вздохнул и заморгал. А потом отчаянно выдохнул: — Думаешь… надо? — Ты ведь и сам всё уже решил, Джуни, — ласково отозвался Минхо. — Давай. Передай пока всё Юнги и иди… Иди уже. Так что на сегодня план у него был простой: тщательная уборка по дому, готовка (надо на неделю сделать замесы и заквасы, чтобы потом быстро и легко вечером ужинать), разобрать крупы и сделать отметки того, что надо бы взять в лавках. Ещё он хотел постирать, так как давненько этого не делал, но почему-то от мысли о тяжёлых тазах и дороге к реке с ледяной водой ему вдруг сделалось дурно, и он отбросил эту мысль пока. Там видно будет. Сынмина уже не было дома, он знал, что будить Минхо не надо, так что приготовил ему завтрак — вкуснейшую кашу, которая стояла на столе в горшке, обмотанном полотенцем, — и ушёл на стройки. Напевая, Минхо принялся за работу, снял завеси в стирку, перебрал в ларе одежду, выкинув на лавку ту, что надо будет вынести просушить и проветрить, пока нет снега, а потом вытащил во дворе почистить снегом половики. И только взялся за веник, как во двор вошёл Чонхо. Минхо радостно улыбнулся ему, а потом немного растерянно застыл, глядя на альфу. Чонхо будто светился изнутри: на лице его была странная, блаженная улыбка. На самом деле вот так улыбающимся Минхо видел его впервые. Обычно на лице его было благожелательное, сочувственное или спокойное, почти равнодушное выражение. Заставал его Минхо и в тяжёлые дни, когда лицо его было полно страдания, а взгляд был пустым, чёрным, глухим, как ночь в чаще. Таким ходил Чонхо, пока Есан был в бессознании после нападения сурры. А сейчас альфа смотрел на Минхо — и тому становилось тепло — таким светлым и радостным был его взгляд. — Добро дневать, Лино, — негромко сказал Чонхо, — прошу, пойдём со мной. У нас с Есаном есть, что тебе рассказать. — Он умолк и рвано выдохнул. — И показать… Минхо робко улыбнулся, кивнул и кинулся в дом за шубейкой. Сердце его стучало как-то с перебивками, и он думал, что наконец-то у Есана какие-то радостные новости. «Малыш, — думал он, идя вслед на Чонхо, — наверно… У них будет ребёночек! Как же хорошо! Вот только они пока не мужья, но ведь это неважно? А может, наоборот? Чонхо решит попросить руки Есана, как сделал Хёнджин? Ох, хоть бы так! Пожалуйста, звёзды, умоляю, пусть, пусть у них будет всё хорошо!» Они зашли в дом Хванов, и Чонхо позвал Джисона, а потом пошли к дому Ликса — и тот присоединился к ним. И тогда Минхо уверился, что был прав: речь будет или об Обретении у Древа Духа или о… — Минхо! — Глаза Есана сияли светом, и он… пошёл прямо к нему, обнял и… — Ты видишь! — вскрикнул рядом Джисон. — Санни! Ты… — Ты видишь… — пролепетал Минхо. — Видишь! Санни! Ты видишь! — И он стиснул смеющегося брата в объятиях, жарко благодаря Звёзды-сиялицы и благодетельницу Мати Луну за счастье, обрушившееся на него лавиной тепла и любви. Ликс заплакал, Джисон всё повторял и повторял это счастливое «Видишь! Видишь, Санни! Ты видишь!» — а Минхо… Минхо просто обнимал их, всех троих, и снова горячо молил Звёзды, чтобы это всё не было сном. — Минхо, братишка… — шептал ему на ухо Есан, обнимая его. — Спасибо!.. За всё вам… тебе… за всё! Прости меня… Прости меня за всё, я… я… Прости, Хо-я! По щеке Минхо поползли тёплые капли, под рукой тихо всхлипывал Ликс, Джисон, дыша тяжело и порывисто, потому что сдерживал всхлипы, обнимал его плечи — и он крепче сжал руки на талии Есана. — Счастлив… Я так счастлив, Санни… Спасибо тебе! Спасибо, что ты так… так счастлив! И неожиданно у него в груди больно и сильно забилось сердце, а перед глазами стало меркнуть всё, глуше, словно сквозь толщу воды, стали доноситься радостные и громкие голоса братьев, он попытался отступить, но Есан сжал его сильнее — и Минхо нырнул во тьму, мгновенно и совершенно для себя неожиданно…***
…а потом вынырнул, и эти голоса были уже перепуганными, вокруг была какая-то суета, он слышал откуда-то издалека тихий испуганный голос Ликса и странно тревожный — Джисона. А под головой у него было мягко и пахло… знакомо и приятно. Он провалился в мягкое болото тумана снова — и снова вынырнул из него, не совсем понимая, что происходит. — Очнулся? — Голос Есана заставил его уцепиться за сознание, он глубоко задышал и открыл глаза. — Ну, слава Звёздам. Напугал же ты всех… — Минхо хотел было подняться, но рука Есана опустилась ему на плечо. — Тихо, тихо… Не спеши, милый. — Что со мной? — пробормотал Минхо, прислушиваясь к себе и недоумевая. Он кинул мутным взглядом вокруг и понял, что они в спальне Есана и он лежит на постели, головой у того на коленях. — Что случилось, Санни? — Обычное дело, милый, — ласково сказал Есан. — Главное, что ты не упал, мы тебя подхватили, так что… — Почему? — Минхо закрыл глаза и попытался сдержать рваное дыхание. — Мне… Мне теперь часто вот так… нехорошо. И утром… Понимаешь, утром тоже. Часто тошнит. Я Сынмину не говорю, да и Хонджуну не до меня… — А я? — Есан спросил без укора, с прежней лаской, но Минхо почувствовал, как теплеют его щёки. — Ты… — пробормотал он. — Ну, я не… Я не хотел тебя тревожить. У тебя и так отбою нет от наших омег, а я… Мне казалось, что из-за меня ты будешь переживать сильнее… Понимаешь? — Так и было бы, Минхо, и это правильно и понятно. — В голосе Есана была улыбка. — Но ведь это было бы очень приятное волнение, разве нет? Минхо удивлённо приподнял голову и нашёл глазами глаза Есана. И снова его затопило радостью от того, что взгляд этих глаз был сосредоточенным, ясным, чётким. — Санни, — проговорил он, — если бы ты знал, как я счастлив за тебя! — Вот вечно ты так, — прищурился Есан лукаво и покачал головой. — Никогда не остаёшься в долгу, верно, Минхо? Я тебя порадовал — но и ты не без подарка пришёл в мой дом. Раньше я лишь подозревал, боясь поверить, но теперь… Минхо растерянно вскинул брови. Что?.. Есан в ответ смотрел ласково и на самом деле в этом его взгляде было столько любования, столько радости, а потом… потом этот взгляд скользнул по плечам, груди Минхо и остановился… ниже. Есан медленно протянул руку и положил ладонь ему на живот. У Минхо занялось всё в груди, закололо, он напрягся и заморгал. Что?.. Что он… имеет в ви… О, Зв-вёзд… ы-ы… — Что? — смог вышептать он. — Что ты… Что?.. Есан погладил ему живот и, глубоко вдохнув, прикрыл глаза. — Никогда не думал, что сирень может так сочетаться с молоком и мёдом, — тихо сказал он. — Их двое, Хо… Их будет двое. Минхо задрожал всем телом. Неожиданно, странно и почти болезненно почувствовал он, как затряслись у него губы, как слёзы — горькие и сладкие — полились у него из глаз — он сидел, смотрел сквозь них на расплывающегося Есана — и не мог вымолвить ни слова. Верил ли он? О, звёзды, как же он хотел верить, но… Как это было возможно?! — Сказал всё-таки! — услышал он за своей спиной сердитый голос Джисона, повернулся к нему, хотел крикнуть: «Ты знал? Ты тоже знал?!» — но и слова не смог выдавить, лишь сдавленно выхрипел что-то невнятное, а Джисон, жалостливо охнув, быстро присел рядом с ним и обнял его. — Ну, ну! Хватит! Хватит, Хо-я, чего ты? А? Ты пахнешь так сладко, ты такой счастливый — и почему, скажи мне, мы всё так отчаянно ревём, когда счастливы?! — Это у нас семейное, — присел у их ног Ликс. Он обнял колени Минхо и положил на них свою кудрявую голову. — Я так счастлив за вас! За всех вас! Так и сидели они, обнявшись, какое-то долгое-долгое время, счастливые и испуганные этим своим внезапным — и таким долгожданным счастьем. Сидели и молчали — просто тихо дыша друг другом и деля между собой это самое счастье — счастье полноты жизни.***
Сынмин держался, сколько мог. Но сердце его прыгало сегодня как-то особенно болезненно и как-то слишком беспокойным, тревожным был сегодня его волк. Он подвывал жалостливо, скрёб ему душу и требовал бросить всё — и нестись проверить свою пару, своего омегу, своего драгоценного Лино, который носил в себе все сокровища этого мира — и сам был истинной Луной в жизни одного очень счастливого и безумно боящегося всё потерять снова Ким Сынмина. — Иди, — коротко приказал ему Сонхва, когда он, виновато поджимая губы, подошёл к нему, лишь набирая воздух, чтобы сказать, что должен уйти раньше. Почему — объяснить бы не смог, но надо было до смерти. — Иди, всё равно снегопад будет ночью, мы закончим тут через час. Сегодня Лино и Хонджун вроде как собирались к Соёну вечером, там и… — Да, да… Знаю. — Сынмин кивнул, замер и положил руку на плечо Сонхва. — Я вот что… Чонгук вчера вышел на границу, ты бы поговорил с волками… Пусть поосторожнее там со словами. А то дивовы граничники как соберутся вместе — зубоскалят насчёт всех немужних омег так, что уши в трубочку сворачиваются. Как бы кто чего не ляпнул о Тэхёне. Ты ведь… понимаешь? Сонхва нахмурился и кивнул. — Ладно. Иди. А когда… — Он прищурился. — Когда уже ты нам скажешь… — До завтра, — поспешно мотнул головой Сынмин и, развернувшись, почти бегом побежал к домику Субина и Соёна. Лино… ЛиноЛиноЛино! Сердце выстукивало упоённо, всё внутри рвалось вперёд — к нему, к этому чудному и сладкому, к мягкому, нежному… Его глаза, которые сверкали так дерзко, когда он пытался показывать зубки и противился воле Сынмина — и плыли так горячо, когда Сынмин смирял его волю и укладывал его под себя — туда, где и было его место! Его губы — самые вкусные на свете, его грудь — налитая теперь такими сладкими соками! И оно — главное… Округлившийся пока лишь чуть-чуть животик, который Сынмин каждую ночь усердно вылизывал, чуть подвывая, чтобы то, что таилось внутри, привыкало к родному, ласковому и заботливому. А ещё — мокрое и горячее нутро, которое он старательно пользовал почти каждую ночь, чтобы внутренний омега Лино чувствовал его заботу, его желание быть рядом, его намерение никогда не отпускать. Он ведь не сам, нет! Его бы воля — он бы лишь нежил и холил своего лунного мальчика! Это всё Чонхо! Это он сказал, что, так как Лино зачал с такими трудностями, его силы надо укреплять — в том числе и силы его внутреннего омеги. Так что Сынмин трудился не покладая… ммм… В общем, он трудился! Залюбливал и ухаживал. А иногда — в такие, как сегодня, сложные дни — он просто готов был почти силой вжимать своего омегу в постель и никуда не пускать! Тем более, что последние пару дней Лино ходил каким-то странным, словно всё прислушивался к чему-то, смотрел робко, едва взгляд поднимал, был молчалив, а иногда Сынмин ловил на себе его немного испуганный и встревоженный взгляд. Это беспокоило, очень беспокоило! Это не давало его волку быть уверенным в том, что всё правильно и идёт по плану, а без этого сейчас Сынмину было ужасно трудно устоять на земле. Поэтому он и нёсся по укрываемой снегом деревне к дому Субина, чей омега собирался на днях стать папой во второй раз — и это точно так же сводило Субина с ума от беспокойства. Однако Хонджун, с которым он столкнулся в воротах, сказал, что Минхо ушёл засветло. У Сынмина заколотилось сердце, но омега тут же успокоил его: — Нет, нет, всё у него в порядке. Просто дела какие-то дома были, как он сказал. Ты… — Он помялся и осторожно погладил Сынмину плечо. — Будь спокойнее, Мин. Я вижу, как ты волнуешься и чую, как тревожится твой волк, но помни: если ты будешь показывать это, то и Лино будет тревожиться. Понимаешь? Сынмин сосредоточенно кивнул и, буркнув короткое «Спасибо!», быстро пошёл к своему дому. Он издали увидел свет в окнах: Лино был в кухоньке. Быстро взбежав на крыльцо, Сынмин замер на миг, поднял голову к небу, но Луны не было там — она была скрыта набегающими снеговыми тучами. — Пожалуйста! — коротко, мучительно сглотнув, выговорил он. — Прошу!.. Прошу… — И решительно открыл дверь. Лино хлопотал у стола, на нём был цветастый фартучек, который ему подарил Манчон на какие-то там их омежьи традиционные праздники. А ещё он напевал… Что-то лёгкое и весёлое. Голос у Минхо был мягким-мягким, высоким, тёплым и ласковым. Он пел на языке морвы, но в его устах это шипение, которое так ненавидел когда-то Сынмин, звучало мелодично и очень приятно. Сынмин ещё в сенях спрятал руки себе под одежду, чтобы они согрелись, и сейчас уже хотел было протянуть их и поймать омегу в объятия, но Лино мог напугаться, так что он лишь негромко крякнул, чтобы привлечь его внимание. Лино обернулся, заморгал — и на губах его появилась светлая, немного растерянная и, кажется, чуть испуганная улыбка. — Пришёл, — выдохнул он. — Ты пришёл уже? Вот… А я немного… мхм… Я тут не успел немного. Сынмин подошёл, обнял его, и Лино, потянувшись, обнял его в ответ за шею, прижимаясь тёплой щекой к его холодному лицу. Сынмин огладил его волосы, сунулся привычно к метке, но не стал лизать — удержался. Ему просто невыносимо захотелось подхватить Лино на руки, отнести в спальню и уложить, чтобы можно было обстоятельно обнюхать и облизать ему грудь и живот, но было нельзя. Омега должен был сам понять, что скоро станет папой. Слишком долго и жестоко корил себя Сынмин за то, что после их первого совместного гона он так откровенно ждал этой беременности. Он видел, как таял Лино, пока осознавал, что её не случилось, он слышал, как плакал он, как выл, возвращаясь с лечения Хонджуна. Сынмин проклял себя тогда и поклялся больше никогда и ни за что не требовать от омеги ничего, что связано было бы с детьми. Он знал, что у них будут дети, — просто знал. Но все эти знания держал при себе. И сейчас не мог и слова вымолвить, даже когда видел, как умывается Лино после того, как его вырвет утром. Всё было явно — но омега в упор не видел ничего. — Увидел бы, — тихо сказал ему Чонхо, когда они говорили об этом. Тогда Чхве сам подошёл к нему и сказал, что за Лино нужен теперь особый уход. — Он бы всё заметил. Но он так напуган, так разуверен в своей способности быть папой, что и начни он рожать — всё равно легко не поверит. Надо осторожно. Надо — как-то… ну… осторожно с ним. Сынмин был осторожен. О, Мати Луна свидетель — как он был осторожен! И сейчас он лишь выпустил успокаивающий аромат, несколько раз поцеловал нежный шрамик метки и мягко, бережно прижал своего омегу к себе, вслушиваясь в него — в то, как бьётся его сердце, как дыхание срывается с его румяных губ. Всё вроде было… — У меня для тебя подарок, мой альфа, — вдруг тихо сказал Лино. — Посмотри. Вот. Сынмин выпустил его из рук и отступил на шаг. Минхо протягивал ему длинную полосу ткани, что-то вроде пояса. И весь этот пояс — на кожаном подкладе, плотный — был расшит алыми узорами. — Спасибо, — удивлённо сказал Сынмин, принимая пояс и начиная его рассматривать. — Это… Это ты? Нет, нет, погоди! Это ведь Ликс? — Да! — гордо сказал Минхо. — Это я Ликсу заказал. Он три дня и две ночи вышивал, вот только закончил, принёс. — Спасибо!.. Узор был хитрым, плетёным, перекрещивались и вились по серой ткани алые нити, вырисовывая, выпевая что-то на неведомом Сынмину языке. Вышивка… Он точно знал, что в морве вышивка часто что-то значила. Ею клялись омеги в верности альфе, когда шли к нему в крепость. Ею просили прощения и говорили слова любви, ею обещали и… сообщали о чём-то важном… о самом важном… Сынмин вскинул на Минхо глаза и молча спросил… И широкая, совершенно невозможная улыбка была ему ответом. — У нас будет двое, Минни! — срывающимся голосом, дрожащим и восторженным, сказал Минхо, укладывая его руку себе на живот. — Ты станешь отцом! Я принесу тебе волчат! Сынмин знал, знал! О, Мати Луна, да он знал это ещё тогда, в течку, когда впервые почуял изменившийся аромат своего омеги! Но Лино стоял перед ним таким счастливым, в его огромных глазах сияли звёздами слёзы — и это было так прекрасно, что Сынмин рухнул перед ним на колени, обнял его бёдра и, уткнувшись в его живот, глухо и судорожно завздыхал, стараясь удержать рвущиеся наружу рыдания. Нет. Нет, нет! Ни за ч… — Не плачь! Не… не плачь, Мин, нет! — залепетал Лино, стискивая его голову. — Это радость, это радость! Я такой радый, сейчас, я радый… — Как и всегда, от волнения Лино начал путать слова. — Я такой счастлив с тобой, Мин! Я люблю, люблю тебя, мой альфа! — Спасибо, — выхрипел Сынмин, начиная покрывать живот своего омеги беспорядочными поцелуями. — Спасибо, спасибо тебе! Спасибо, что ты рядом, что ты вынес всё, всё! Мой омега! — Он поднялся, сжал Лино, заглянул в его огромные, мокрые, светящиеся любовью и нежностью глаза и прошептал срывающимся голосом: — Сердце моё! Душа моя! Луна моя! Я люблю тебя! Если бы ты только знал, как я тебя люблю!.. Объятия… поцелуи… нежные слова… Их было так много — и им было всё мало… Они просто лежали рядом этой ночью, обнимая друг друга, не выпуская друг друга из рук ни на мгновение. Счастье… Счастье? Они были счастливы! Испытания, что ждали их впереди, стыдливо опустили головы и отступили, как и воспоминания о боли и муках, что терзали их память. Сейчас — здесь, рядом друг с другом — они были счастливы!
