*(3)
17 мая 2024 г., 23:16
— Всем пока, увидимся на следующей неделе!
— Снято!
Облегчённый вдох сам срывается с губ — Арс нервно облизывается, скашивая взгляд на Пашу, с улыбкой прощающегося с гостем, на наблюдающего за ними Антона, на Серёгу, присосавшегося к принесённой бутылке воды, на Диму, отзванивающегося жене, на расходящихся с гулом людей, и чувствует, как внутренности сотрясает дрожь, а по позвоночнику стекает капля пота. Тревога неясным силуэтом мельтешит где-то на периферии, обдавая гнилым дыханием, и он скомкано кидает «пока» и уносится в туалет, не замечая никого и ничего, лишь молясь успеть принять таблетки до того, как накроет приступ и перекроет доступ кислорода, обратив воздух в пары серной кислоты.
Антон окликает его, но Арс не слышит — он несётся вперёд, ощущая только пульс, дробящий рёбра.
Всё ведь было хорошо, так почему сейчас?
Ответа нет и не будет, психотерапевт говорит, что у паники нет объективных причин, нет триггеров, она просто приходит и уходит, накрывая волной и оставляя после себя разруху и опустение.
Арс не может сейчас думать — он захлопывает дверь слишком громко и дрожащими пальцами дёргает щеколду, прячась от всего мира. Блистера, всегда лежавшего в кармане штанов, внезапно не оказывается, пальцы щупают ткань брюк, твёрдость мышц и ничего, и шум крови напоминает агрессивный прибой. Он помнит, что клал таблетки в карман, помнит, он никогда не забывает, не это, но там их нет, и это невозможно, потому что он точно помнит, но куда они могли пропасть, он ведь играл в дебатах, они не могли выпасть, ведь не могли же?
Стрела осознания впивается в мозг крючковатым концом — они остались в штанах, в которых он был раньше, они не исчезли, он просто забыл, поторопился, и теперь колени подгибаются, и он грузно опирается на раковину, включая холодную воду. Ледяные брызги не освежают, Арс всматривается в глаза своего отражения и шепчет заученные афформации, по словам психотерапевта способные помочь, но на деле не меняющие ничего — пульс отбивает чечётку, голова болит, воздуха не хватает, и Арс сжимает бортики чересчур сильно.
Мелькает опасение переломать суставы, но Арс игнорирует, сейчас, наверное, это было бы спасением, острая боль удержала бы в реальности, не дала провалиться в пучину безосновательных страхов и не оформившихся подозрений, но ранить самого себя нечем — и банально страшно, страданий в его жизни хватает.
Хриплый задушенный смех вырывается чем-то неестественным, неуместным, но Арс глядит в зеркало и будто бы делается легче — взъерошенный, в воде, нелепый, странный, это он, здесь и сейчас, и за дверью ходят люди, коллеги, а дальше по коридору снимают грим друзья.
Всё в порядке, он в порядке — но радужка отражения вспыхивает ослепительно зелёным, а свои-чужие руки вцепляются в плечи, втягивая вовнутрь.
Арс кричит, упираясь в стену, с ужасом всматриваясь в не-своё лицо, искажённое острыми линиями и тенями. Отражение вонзает ногти в кожу, прорывая пиджак и рубашку, и боль разливается стремительным потоком, проникая глубже вместе с не-его пальцами — крик обрывается, он проваливается, и всё прекращается, темнота застилает глаза, забивается в нос и уши, пряча от него мир, а затем исчезает, и он стоит посреди ночного леса, растерянно оглядываясь.
Истерика пережимает горло, Арс прислоняется спиной к жёсткой коре и закрывает лицо ладонями, бесслёзно плача. Он так устал, он, кажется, сходит с ума, и не может никому рассказать, потому что его запрут в клинике и будут накачивать, а ТНТ вполне может разорвать контракт и послать его к чёрту — зачем им психически нестабильный актёр, не способный справиться с собственной головой и отличить реальность от иллюзий?
Раньше были только кошмары, мутные сны с незапоминаемым сюжетом и тошнотой на утро, с мутным силуэтом в уголке глаза, с чем практически не справлялись таблетки, а теперь он полноценно провалился в себя прямо на съёмочной площадке, и горечь осознания, что если он не очнётся до того, как кому-то приспичит, то его карьере импровизатора конец — церемониться не станут. Если, конечно, всё это не по настоящему и он не попал в другую вселенную.
Он предпочитает второй вариант, но навряд ли найдётся мир, в котором его желания будут иметь значение.
До слуха доносится треск костра и песни, распеваемые в живую — где-то совсем рядом, и Арс отнимает руки от лица, шмыгая носом и поворачиваясь на звук. Среди высоких стволов виднеется слабый оранжевый свет, и Арс идёт на него, не в силах оторвать глаз, отчего-то твёрдо уверенный, что ему надо туда, он должен быть там, у ярко горящего костра и поющих на незнакомом языке женщин.
Перед ним открывается просторная поляна с кострищем, высоченными всполохами белого пламени, окаймлёного насыщенно рыжим, с синим основанием — огромная зажигалка, какой Антон вечно чиркает, поджигая сигареты, и двенадцатью женщинами, танцующими вокруг в длинных средневековых платьях — они поют о чём-то своём, кружась, переливчато смеясь и улыбаясь, счастливые и беззаботные, и Арсу безумно хочется присоединиться, потеряться в моменте и забыть о тревогах, о болезни, оказавшейся страшней, чем он мог вообразить, просто плясать около огня и не думать ни о чём.
— Ну так присоединяйся.
Шёпот лижет ухо огненным языком, и он дёргается в сторону под хохот девушки, стоящей рядом — он знает, что только что её здесь не было, и, всматриваясь в её лицо, он замечает, что она кого-то ему напоминает, словно они встречались прежде, но блик от пламени сверкает в её зелёных глазах и мысль исчезает, не оставив и следа, прихватывая с собой тревогу и все переживания.
— Пойдём со мной.
Она протягивает ладонь, лукаво улыбаясь, другой убирая вьющуюся чёлку со лба, и Арс покорно берёт её за руку, следуя за ней к остальным женщинам, приветливо улыбающимся и расступающимся для них — они готовы принять его, совсем не зная, и Арсу становится проще дышать, а мысли уменьшаются, зияя прорехами. В голове пусто, но ему всё равно, он слушает их песню, не понимая ни слова и не догадываясь о языке, вдыхая терпкую полынь и сладковатый мёд, танцуя и разглядывая огонь, извивающийся и великолепный, пышущий жаром и согревающий изнутри. Незнакомка шепчет что-то только для него, отдельно ото всех, перехватывая его взгляд, и этот шёпот проникает в уши бархатом, перекрывая чужие неважные голоса и его собственный — Арс смотрит на неё, высокую, красивую, с зелёными глазами, улыбкой и в белом платье, похожем на подвенечное, и решает, что хочет её поцеловать. Что ему нужно её поцеловать, и всё прочее улетучивается из головы, остаются только её губы, совсем близко и далеко.
— Хочешь стать тринадцатым?
Вопрос странный, непонятный, как и всё вокруг, и Арс не знает, какой ответ должен дать, есть ли вообще правильный и неправильный, и просто кивает, потому что привык идти по жизни открыто, принимая предложения и риски, пробуя новое и стремясь к новому, и незнакомка смеётся, утягивая его в костёр, проводя прямо сквозь необжигающий огонь к центру, где возвышается деревянное ложе, покрытое медвежьей шкурой, и Арс ощущает, как щёки опаляет жар смущения — но девушке всё равно, она опрокидывает его на спину, забираясь сверху, и целует жадно, ловко раздевая и пробегая пальцами по груди.
У Арса всё внутри горит, он развязывает верёвочки на её платье, стягивая с плеч, и возбуждение стягивается внизу живота тугим комком — она улыбается, сбрасывает платье в огонь, где оно мгновенно сгорает в ничто, и укладывает его ладони на груди, притираясь пахом о пах. Его ведёт, он тянется за поцелуем, она охотно отдаёт, позволяя трогать себя, гладить тёплую кожу, мять ягодицы, и Арсу кажется, что он окончательно потерялся, глядя в её глаза — они почти чёрные, полные желания, и с губ отчего-то рвётся неуместное «согласен», будто и не его вовсе. Но мысли не задерживаются, он не успевает за ними, девушка, чьё имя он до сих пор не знает, спускается влажными поцелуями-укусами вниз, уже раздев его, и он гортанно стонет, когда она вбирает член, посасывая головку — её ладони массируют бёдра, слегка царапая, и пощипывание смешивается с удовольствием в странную эйфорию.
Песня сменяется, замедляется, гласные тягучие и томные, и стыд, что на них смотрят, жжётся на краю сознания, слишком далеко, чтобы он оттолкнул — девушка ласкает языком уздечку, лижет по всей длине, а ему кажется, что он плавится и вот-вот от него ничего не останется, даже пепла, даже разноцветной лужицы, просто пустота, но сосредоточиться и испугаться ему не позволяют.
— Ты согласен?
Она улыбается, нависая и упираясь руками ему в грудь, и Арс понятия не имеет, что она предлагает — он ощущает, как она медленно опускается на его член, горячая, мокрая и тугая, и её глаза зелёные-зелёные, почти светящиеся, напоминающее радиацию и яд, и он выдыхает едва слышное «согласен».
Женщины вокруг отзываются гулом, хохотом и новой песней, а его незнакомка широко улыбается и отрывисто двигается, жадно вглядываясь в его лицо — а Арс глядит в ответ, и наслаждение мешается с ужасом, её глаза светятся кислотно-зелёным, демоническим, а улыбка уже оскал, и он отворачивается, через прорехи огня видя остальных, со светящимися льдисто-серыми глазами и в подвенечных платьях. Они все — невесты, и он насчитывает ровно дюжину, понимая, почему ему предложили стать тринадцатым.
Она смеётся, он плачет, слушая песню и не помня, как его зовут, кажется, что-то на «А», но он не уверен, он смотрит в глаза, знакомо-незнакомые, и кончает, проваливаясь в ослепляющий зелёный.
— Арс? Арс, твою мать!
Хлёсткая пощёчина и ледяная вода вытягивают обратно, и Арс осоловело таращится на Антона, обеспокоенно стоящего на коленях с капающей с руки водой — он бледен, испуган, и вина старым другом укладывает ладонь на плечо.
— Прости.
— Какого чёрта, что с тобой было? Ты будто…
— Не надо.
Антон послушно замолкает, кусая губу, и помогает опереться на раковину, бегая по нему взглядом и выискивая признаки слабости и близости повторного приступа, и Арсу стыдно, что он заставил Антона так переживать, тот же теперь изведётся сам и изведёт его, стремясь выяснить, что не так и как это исправить. А у Арса ответов нет и не будет, он умывается и вглядывается в глаза отражения, выискивая зелёный, но находя лишь чистый голубой.
— Я в порядке, иди, просто недосып и слишком много кофеина.
Отмазка тупая, придуманная наспех, Антон не верит, но смиряется и уходит, напоследок ободряюще сжав его плечо, пронзённое болью — стоит двери закрыться, и Арс взволнованно расстёгивает пуговицы, обнажая покрывшиеся корочкой вмятины от ногтей, по пять штук на каждом плече, ровно в тех местах, где другой он впился пальцами, утягивая его в зеркало, и тошнота взрывается в желудке. Он выплёвывает всё, что съел за день и по ощущениям часть внутренностей, дрожа над унитазом, захлёбываясь в слезах и страхе — он сходит с ума и калечит себя или всё реально?
Это безумие, всё безумие, но он совсем один и не представляет, к кому обратиться — спазмы больно дёргают живот, тошнить уже нечем, слёзы капают в грязную воду, звонкие в тишине туалета.
Арс один. И зачем он сказал Антону уйти?
Дверь хлопает, открываясь и закрываясь, и тихие шаги ног в кроссовках приближаются, останавливаясь за спиной, и облегчение оседает между лёгких, Антон не послушал и вернулся.
Тёплые ладони ложатся на лопатки, скользят к животу, обнимая и прижимая к груди, и Арс позволяет себе расслабиться, размеренно дыша и успокаиваясь. Антон держит его, заправляет влажные пряди за ухо, ласково очерчивая линию челюсти, и Арс не хочет думать, как Ире повезло с настолько заботливым парнем, но мысли не прогнать, и он жмурится, кладя свою ладонь поверх антоновской на животе.
— Спасибо, что вернулся.
В ответ тишина, но Арс и не уверен, что хочет услышать — Антон оглаживает его губы, собирая слюну. Арс напрягается, ему противно, Антону должно быть тоже, но пальцы раздвигают губы, резво проникая в приоткрытый рот и ложась на язык, мешая говорить и задавать вопросы, и вкус рвоты разбавляется и теряется на фоне вязкой гари. Арс мычит, возится, пытаясь выпутаться, но обхватывающая бережно рука смыкается стальным капканом, не разомкнуть, не сдвинуть, а пальцы, даже когда он смыкает на них зубы, не пропадают — лезут глубже, к горлу, вызывая новые спазмы.
Арс бессильно бьётся в чужих руках, надсадно кашляя, ничего не видя за пеленой слёз, а пальцы безжалостно проникают дальше, разрывая уголки губ, погружая ладонь целиком в рот, лёгкие печёт от нехватки воздуха, а сделать он не может абсолютно ничего, только плакать и задыхаться, чувствуя, как по глотке движутся окольцованные пальцы, а браслеты дерут слизистую.
помогите, помогите, помогите.
Но никто не приходит, никто не помогает, Антон запихивает ему руку по локоть, доставая пальцами до желудка, а Арс беззвучно воет от боли, подёргиваясь, слепой от влаги, горящий от недостатка кислорода, непонимающий, почему живой — но сознание ускользает, тёмные круги мелькают чаще и крупнее, и он умирает, умирает на руках кого-то, кто точно не Антон. Настоящий Антон будет мучиться угрызениями совести ещё очень долго, виня себя в том, что ушёл, и Арс бы хотел избавить его от этого, сказав, что он не виноват и не мог ничего исправить, но Арс проваливается в кроличью нору и не скажет уже никому ничего.
Он закрывает глаза.
Он блюёт жалкими остатками желчи, почти утонув в унитазе, и, стоит спазмам утихнуть, в ужасе оборачивается, но за спиной никого, дверь закрыта — он один, трясётся на холодном полу в истерике, почти обезумевший от страха. Рот в порядке, никаких разрывов, горло першит, как и всегда после тошноты, но нет крови, нет ничего, указывающего, что произошедшее было, и Арс хохочет, скрючившись и обняв себя, понимая, что теперь потерялся окончательно, что ему срочно нужно направление к психиатру и таблетки, что ему надо домой и не хочется быть одному.
Надо собраться, иначе его госпитализируют прямо отсюда, и Арс с трудом поднимается, тяжело опираясь на стену и таращась под ноги — только бы не смотреть в зеркало.
Из кармана на пол падает серебристый блистер с успокоительным, тем самым, что было ему так нужно, и Арс тупо смотрит на упаковку, и слёзы горячими дорожками текут по новой — он знает, что таблеток не было, но теперь они лежат прямо перед ним.
Арс запихивает блистер в карман и шаркает приводить себя в порядок.
главное не смотреть в зеркало.
