*(6)
17 мая 2024 г., 23:16
Арс опрокидывает в себя стопку, морщась от крепости и закусывая лимоном под насмешливым взглядом Димы, мирно потягивающего пиво на пару с Антоном — но Антон удивительно тактичен, не проявляя эмоций по отношению к его выбору спиртного, и Арс благодарен за молчаливую поддержку.
— Отрываемся, ребятня!
Паша, как обычно, весел, бухает на стол поднос с кучей шотов и улыбается во все белоснежные тридцать два, оперативно глотая первую порцию и довольно щурясь — он давно хотел выпить, но работа не пускала, и шутки про то, что он живёт на студии уже почти не шутки. Арс бы так не смог, он и не хотел, а вот Антон поглядывал заинтересованно и слушал рассказы про долгие съёмки, ночёвки на диванах и способы не выглядеть пожёванным беззубой старухой на утро — Арс хочет сказать, что такой ритм убивает, что Антону такое не нужно, что не стоит втягивать себя в этот круговорот, но молчит, потому что его мнения не спрашивали, а в последнее время они отдалились, и лезть без спроса будет грубо и неуместно.
— На брудершафт?
Предложение любопытное, и Арс усмехается, кивая и поднимая свою водку. Дима закатывает глаза и чокается с Антоном, а Арс привстаёт вместе с Пашей напротив, залпом опустошая рюмки и шумно выдыхая в кулаки — Паша зарывается в кудряшки сидящего рядом Антона, занюхивая, а Арс кусает кислючий лимон и понимает, что если бы такое вздумал выкинуть он теперь, то Антон бы не дался и поглядел как на придурка, и повисла бы неловкая пауза, и вечер пришлось бы свернуть. Но Паше Антон позволяет, улыбаясь, и всё нормально, Паше почему-то можно всё, и иррациональная ревность, на которую он не имеет права, проклёвывается на поверхность, напоенная алкоголем — только бы не высказать всё в лицо, охлаждать отношения ещё на пару градусов в минус Арс не хочет совсем.
Арс хочет поднять до плюс сорока, но желания Арса никого не волнуют.
Паша принимается рассказывать какую-то историю, активно жестикулируя и чуть не смахивая выпивку на пол, и Антон смеётся, отодвинув пиво подальше, не отрывая блестящего взгляда от Паши, словно его слова — самое важное, что Антону доведётся услышать за всю жизнь, и дурацкая мысль вылить водку ему на голову и уйти, ничего не объяснив и не обернувшись, зацепляется присосками за сознание, раскачиваясь и мельтеша. Но он актёр и давит улыбку, заказывая у проходившей мимо официантки мисочку фисташек — она очаровательно улыбается и кивает, обещая принести через секунду, а он думает, что если бы предложил ей поехать к нему, она бы сказала «да».
согласилась.
По телу пробегает холод, он нервно передёргивает плечами, наливая ещё водки и выпивая, желая уже упиться и потерять способность связно логично мыслить, оставив лишь дурман, мутную тошноту и заплетающийся язык. Но лишь ускоряется биение сердца и появляется желание попробовать губы Антона на вкус — наверняка сигареты и пивная горечь, но сейчас Арс облизывается, думая, что ненавистное сочетание было бы самым восхитительным из всех. Если бы ему позволили, конечно, чего не будет никогда, Антон натурал и занят Ирой, а единственным мужчиной, способным его привлечь является Паша — и только Паша, и смотря, как они разговаривают, улыбаются, счастливые, провалившиеся друг в друга, Арс ощущает, как проваливается в себя.
Они с Димой лишние, но Диму это не волнует, он пьёт и расслабляется, лениво развалившись и слушая, но не участвуя, готовый сострить, если потребуется, а Арс начинает грызть принесённые фисташки, не обращая внимание на попытку официантки во флирт — его волнует Антон, сидящий совсем рядом и в другой галактике, осознание, что арсово место в глазах Антона теперь занято Пашей он смотрел когда-то так же на меня, и нездоровая пульсация глубоко в сердцевине черепа.
Паша ловит его взгляд и добродушная улыбка трансформируется в шакалью, а карие глаза сверкают зло и надменно — Арс изумлённо замирает, не донеся фисташку до рта, а Паша, не отрывая от него взгляда, взъерошивает волосы Антона и притягивает его к себе, целуя в макушку.
— Ты всегда будешь моим любимым, Антося.
Антон смеётся, довольный и спокойный, словно услышал и так давно известный факт, и обнимает Пашу за плечи, другой рукой обхватывая его с рюмкой и поднося к своим губам — Арс тяжело сглатывает и открывает рот, беззвучно выдыхая «не надо», но никто не обращает внимания, никто не слышит, Антон опрокидывает шот и облизывается, а Паша пялится на его губы и явно хочет поцеловать.
— Ради выпитого мною пива — уединитесь.
Смех вдаряет по ушам скрежетом ногтей по школьной доске, Арс заторможено смотрит, ощущая, как печёт под веками, и снова пьёт, разжёвывая лимон очень медленно, кривясь от кислоты — дешёвый отвлекающий манёвр и отмазка на случай, если кто-то всё же заметит, что он вот-вот расплачется как героиня мелодрам, постоянно крутящихся по «домашнему». Но никто не замечает, они беседуют о чём-то своём, весёлые и свободные, а Арсу кажется, что он в этом баре за этим столиком подобен пингвину в Саванне или Цезарю в двадцать первом веке — неуместный, посторонний, чужеродный, почти пришелец, и он неловко озирается на остальных посетителей, которым нет до него никакого дела, они потягивают свои напитки и отдыхают, глушат горе и празднуют, а он сидит на диванчике, панически сжимая стопку, и не знает, куда себя деть.
— Я в туалет.
Никто не реагирует и, кажется, даже не слышит. Арс комкает пальцами футболку в области груди, будто это унимет противное скребущее чувство, и торопливо выбирается из-за стола, удаляясь в туалет, пропахший мочой, спиртом и чистящим средством, с исписанными кабинками, жёлтой керамикой писсуаров и грязными зеркалами — мерзкое место для проживания мерзкого момента, отлично, он хлещет водой в лицо, не поднимая глаз на отражение, и гадает, какого чёрта вообще согласился прийти сюда. Серёга поехал отсыпаться, как обычно пропуская посиделки в баре, и без него Арсу неожиданно неуютно, будто он подросток, оказавшийся в компании незнакомцев сильно старше, с которыми не о чем поговорить и стыдно показаться пустоголовой малявкой. К тому же, после того случая Арс сторонится Антона, с опаской ожидая вороха вопросов и строгого надзора — но получая абсолютное обидное ничего. Антону просто всё равно, он забил на его состояние и работает как всегда, никому не рассказав о произошедшем. И ничего словно и не было, очередной выверт воспалённого сознания Арса — может, так и есть, может, та сцена в туалете ему привиделась от и до, потому Антон и равнодушен к его проблемам, он просто о них не подозревает, ведя себя соответственно их общению в последнее время — прохладно, с лёгкой напряжённостью от недосказанности и предчувствия назревающей грозы.
Арс нервно сглатывает, оглядывается в поисках бумажных полотенец, которых, разумеется, нет, и вытирает лицо рукавом пиджака, обессилено выдыхая и всё же заглядывая в глаза отражения.
Они голубые и усталые.
Хочется курить.
Троица за столиком вызывает смутные тревогу и злость, и собственная отчуждённость карябает позвонки, нашёптывая, что он не нужен здесь, его не ждут и не хотят, что всё изменилось и без Серёжи ему действительно нечего тут делать, не стоило и соглашаться, на такие посиделки собираются близким кругом, и Арс кристально чётко понимает, что ни для Димы, ни для Паши, ни для Антона не является достаточно близким и важным, чтобы быть приглашённым с серьёзным намерением, не сейчас — сейчас они разные, далёкие, около знакомцы, и испортил всё именно Арс, своей скрытностью, недоверием, «я в порядке, мне не нужна помощь». Приглашение было актом вежливости, а он, как дурак, не понял и пришёл, надеясь развеяться и наладить контакт с Антоном — глупо, и теперь очень хочется уйти и забыть.
— Дай сигарету.
Антон удивлённо вскидывает брови, Паша присвистывает, а Дима просто смотрит — Арсу всё равно, он стоит с протянутой рукой, надеясь, что ему не откажут. Но Антон всё ещё Антон, и он даёт ему две, благо, без всяких кнопок, и зажигалку, и Арс тихо благодарит, выходя на улицу и заворачивая в маленький закуток к чёрному выходу, специально для курильщиков.
Дым непривычно и почти незнакомо обжигает гортань, вынуждая коротко закашляться — курил он давно, поводов не было.
Теперь, наверное, пора купить целую пачку и, вероятно, не одну.
Глубоко затянувшись и задержав дым в лёгких, Арс жмурится, сдерживая порыв выдохнуть, и пропитывается никотином, надеясь, что он сработает как в фильмах, облегчение и философские мысли о чём-то отвлечённом и вечном, на что никогда не будет дан однозначный ответ — и навряд ли может быть. Но кино на то и кино, что там всё не по-настоящему, и никакого облегчения не приходит, просто дым, красиво развевающийся в воздухе, просто тлеющий кончик, горящий в темноте, просто он, одиноко стоящий у грязной обоссанной стены, пока совсем рядом ходят толпы людей, а будто бы друзья развлекаются, напиваясь и смеясь.
А он лишний — опять.
Горько усмехнувшись, Арс выбрасывает наполовину скуренную сигарету в мусорку, убирая вторую в нагрудный карман и возвращаясь в тёплый бар, пропахший кисловатым пивом и потом, но останавливаясь едва перешагнув порог. Что-то не так, и он затравленно оглядывает всё ту же обстановку, всё тех же посетителей — но всё же других, неуловимо изменившихся, и тугой комок застревает в горле.
Взрыв смеха со стороны их столика притягивает взгляд, и Арс ужасается, взглянув — за лакированным, местами покоцанном деревом сидят совершенные незнакомцы с лицами его коллег, и Арс давится воздухом, не понимая, какого чёрта случилось, почему он смотрит на них, узнавая и не узнавая одновременно. Их черты, их фигуры, их одежда, их причёски, их слабые голоса — всё привычно, но в то же время пробивает мандраж как и при первой встрече много лет назад.
— Не стой на месте, идиот!
Грубый толчок чуть не сбивает с ног, Арс испуганно следит взглядом за прошедшим мимо мужчиной за сорок, злобно скрипящим зубами и щурящимся на него через плечо, словно Арс убил его жену или отобрал судьбоносное повышение — Арс встряхивается, прогоняя наваждение, и твёрдым шагом возвращается на своё место, игнорируя тревогу, безжалостно давя подошвой и не слушая задушенную сирену где-то в голове — это просто болезнь, просто очередной симптом, просто иллюзия больных нейронов, он в порядке, а это его друзья.
На столешнице стоит миска с ярко-красными большими яблоками, и Арс хмурится, озадаченный — фрукты и выпивка не самое удачное сочетание, и, насколько ему известно, все присутствующие такого же мнения.
— Арс, а, Арс — яблочко хочешь?
Паша подхватывает одно, ловко перекатывает из руки в руку и протягивает ему, хитро улыбаясь и пьяно блестя радужкой. Дима фыркает, пряча лицо за новой полной кружкой пива, Антон просто наблюдает, выжидательно пялясь, и прочесть его эмоции не получается — Арс нервно хихикает и зачем-то берёт яблоко, разглядывая красивую кожуру без внешних повреждений, придающую фрукту восковую искусственность. Вроде выглядит вкусно и хочется откусить, а вроде противный воск заранее липнет к зубам — Паша упирается локтями на стол, укладывая подбородок на сложенные ладони, всем видом выражая непреклонное —
кусай.
Арс, не отводя глаз от Паши, пробует горчащую кожуру и приторную мякоть, морщась и с трудом жуя, давя порыв выпленуть в салфетку и выкинуть — Антон с Димой чокаются, отпивая, а Паша удовлетворённо откидывается, хмыкая, и чувство подставы вопит, требуя бросить яблоко и заказывать такси до дома, но плохо пережёванный кусок проскальзывает по пищеводу и бухается в желудок комом игл.
Нехорошо.
Он откладывает яблоко, натянуто улыбаясь и гадая, куда делось его актёрское мастерство, ощущение фальшивости собственной игры очевидно даже ему, и Паша салютует ему рюмкой, залпом опустошая, и все почему-то смеются, а Арсу не смешно совсем, он трёт живот, где распускается что-то колючее и жёсткое, давящее на органы и словно растущее. Вспоминаются истории о лезвиях в конфетах, и фантомный привкус крови оседает на языке, но это невозможно, прикол жестокий и травмоопасный, граничащий с убийством, и так шутить никто бы не стал, точно не те, с кем он работает восемь лет.
Ведь нет же?
Тошнота елозит внутри на пару с дискомфортом, и Арс прижимает ладонь ко рту, пытаясь понять, грозит ли ему рвота, но не выходит, собственное тело вдруг тоже становится чужим и расшифровать поступающие сигналы не выходит абсолютно, словно англичанин, никогда не видевший русских букв, взял «войну и мир» в оригинале. Всё, что он знает — ему плохо и делается хуже, а остальным прекрасно и, кажется, делается ещё лучше.
Что не так?
— Ты плохо выглядишь, дружище, тебе надо прилечь.
Заботливый тон слышится насмешкой чёрта, и Арс вскидывается на Пашу, на его обеспокоенно заломленные брови, трагичный изгиб губ и злобный блеск зеленоватых глаз, и тревога вырывается, накрывая бешеной волной, сметающей все мысли и воспоминания, и он забывает, что перед ним давние друзья, что вокруг люди, что он болен — всё растворяется солью в кипятке, и он резко встаёт, подрагивающими пальцами доставая телефон и роняя.
— Ай-ай-ай, какой ты неуклюжий, Арс, нельзя же так с вещами.
Они хохочут, а Арс жмурится, прогоняя приступ головокружения и танцы чёрных точек, и ком в желудке ворочается, шилами вонзаясь в слизистую — надо уходить, и внезапно его хватают за локоть, помогая устоять на ногах, и рельеф многочисленных колец растекается вколотым в вену успокоительным — это Антон, всё в порядке.
Веки осторожно поднимаются, губы раскрываются, готовые произнести слова благодарности и просьбу вызвать машину, но сердце проваливается к скрученных иглам, стоит взглянуть на Антона — Антон возвышается каменой статуей с кремовым оттенком и трещиной от левого глаза до подбородка, словно след слезы, и ужас смыкается стальным корсетом, передавливая внутренности.
Он осматривается, разглядывая застывшие статуи, бывшие людьми, и жалкий писк вырывается сам, а влага оседает на ресницах — почему это происходит? Он дёргает рукой, но цепкая хватка камня не пускает, пригвоздив его к месту, и на краю сознания дребезжит какая-то смутная очень важная мысль.
— Бу.
Собственный крик ударяет по нервам разрядом электрошокера, Арс подпрыгивает, больно выворачивая руку, а Паша, стоящий сзади, заливисто хохочет, согнувшись и уперевшись ладонями в колени.
Паши нет за столом — вот мысль, которую он не мог поймать.
— Страшно, Арсюша?
Горло набито опилками и ватой, он не может произнести и слога, только слабо сипеть и молить взглядом о прекращении кошмара, но кошмару не интересны его мольбы, кошмар с лицом Паши скалится, засовывает руки в карманы и подмигивает, кивком предлагая обернуться и посмотреть в сторону туалета — Арсу заранее страшно и тошно, но проклятое любопытство вынуждает повернуть голову в указанном направлении. Чтобы наткнуться на ползущие по полу и стенам шипастые стебли с набухшими красными бутонами, готовыми распуститься в прекрасные розы, и у Арса подгибаются колени, он неудобно оседает на диванчик, таращась на распространяющееся растение, захватывающее пространство, оплетающее всё и всех, подбирающееся всё ближе к нему — а ему не убежать, только если отпилив себе руку по плечо.
— Ты неважно выглядишь, я же говорил тебе прилечь.
Цепкие ледяные пальцы впиваются в плечи, дробя косточки, и с силой дёргают назад, опрокидывая на спину назад — и каменный Антон его отпускает, и Арс падает, и вместо жёсткого деревянного пола его встречает мягкость подушек и стекло.
Арс в гробу — он испуганно смотрит на нависающего над ним Пашу, деловито постучавшего по прозрачной крышке и улыбнувшегося так довольно, что дурно.
Кулак врезается в чистую поверхность, оставляя лишь сальный отпечаток, но не пуская даже сети мелких трещин, и Арс кричит, зная, что никто не слышит — Паша по ту сторону беззвучно хохочет, утирая слёзы с уголков глаз, а Арс рыдает, ощущая влагу в ушах.
Он умрёт здесь, задохнётся, похороненный заживо в стеклянной коробке, окружённый окаменевшими людьми и жуткими розами.
Паша салютует и исчезает из поля зрения, уходя, бросая Арса одного, наедине с начавшими раскрываться бутонами, стремительно заполоняющими потолок, шевелящимися подобно головкам личинок, выискивающих направление — и они своё находят, спускаясь к Арсу, жадно обвивая шею Антона причудливым жутким украшением, и Арс остервенело колотит в намертво спаянную крышку, и очертания комнаты размываются, и пищевод дерёт подступившая рвота, и стук сердца давит на перепонки. Ему так страшно, ему так плохо, ему не сбежать, зелёный с редкими красными вкраплениями заполоняет всё пространство, и он давится кашлем, сбивая костяшки в кровь — стекло не тронуто, а по его костям идут трещины, и он кричит от острой боли и горячей пульсации, от спазмов в горле и ужаса.
Что убьёт его быстрее — сердечный приступ, болевой шок, нехватка кислорода, жуткие стебли или попавшая в лёгкие рвота?
К корню языка липнет что-то, Арс елозит пальцами по рту, натужно кашляя и пытаясь вытащить нечто, мешающее нормально вдохнуть, и когда вытаскивает, то истерические смешки сыпятся один за одним — у него в пальцах зажат ярко-алый лепесток.
Детские пугалки про съеденные семечки, растущие в желудке, уже не кажутся нелепыми и очевидными выдумками, это реальность, это его смерть, кашель разрывает лёгкие, разжигая под рёбрами пожар, и он царапает грудь сквозь одежду, словно это поможет, словно стебли испугаются и растворятся, передумают расти и убивать его, словно он сможет вскрыть себя и выскоблить зелёную дрянь — какая глупость, он умрёт в любом случае, у него нет шансов, он уже мёртв, он труп в течение семи минут, он живой мертвец.
Арс ещё есть и его уже нет.
Ему больно.
Ему хочется, чтобы кто-нибудь — Антон — спас его, но никто не приходит.
Никто и не придёт — Арс ощущает, как лезут из горла розы, ощущает привкус нежных лепестков на языке, ощущает запах.
Арс думает, что розовая смерть — это красиво, почти искусство, эстетика, и он бы сходил на тематическую выставку, поучаствовал в фотосессии, но действительно умирать вот так…
Это больно, это страшно, это отвратительно.
Арс смыкает веки, прячась от зелени и красноты, и из его рта вылезают изумительно прекрасные пышные розы.
